«Лиза… — начал Влад, делая шаг к ней. Он видел, как бледнеет ее лицо. — Мне нужно тебе кое-что сказать. Сегодня…»
Но его прервал резкий, настойчивый звонок в дверь. Не в домофон. Прямо в дверь апартаментов. Наглый, требовательный.
Влад вздрогнул. Его лицо исказилось от ярости. Кто, черт возьми, мог пройти через охрану? Или это уже пресса?
«Оставайся здесь. Не выходи, — приказал он Лизе низким, не терпящим возражений голосом и вышел в прихожую, плотно прикрыв за собой дверь в гостиную.**
Лиза не вышла. Она сидела, прислушиваясь. Сначала слышались приглушенные, злые голоса. Мужской – низкий, сдавленный (Влад). И женский – громкий, визгливый, пьяный. Знакомый голос? Нет, не могла… Но интонации были те же, что и тогда, в трубке, когда он не взял. Та самая.
Затем голоса сместились – Влад, видимо, вытолкал собеседницу в общий коридор. Лиза слышала обрывки: «…надоела!», «…пошла вон!», «…твои фотки уже всем плевать!». Потом хлопок двери, и несколько секунд тишины.
Влад вернулся. Он не просто вошел – он ворвался. Его лицо было багровым от ярости, глаза горели холодным бешенством. Он прошел мимо нее, как ураган, схватил со стойки бутылку виски, налил полный стакан и выпил залпом, не моргнув.
«Влад… кто это был?» — тихо спросила Лиза, уже боясь ответа.
Он обернулся к ней, и в его взгляде была смесь ярости, стыда и беспомощности.
«Призрак. Призрак моей идиотской прошлой жизни, — выдохнул он. — Неважно. Важно другое». Он поставил стакан с таким звоном, что Лиза вздрогнула. Он подошел к ней, сел на край кровати, так близко, что она почувствовала исходящее от него тепло и напряжение. Он взял ее руки в свои, и его пальцы были ледяными.
«Лиза. В сети. Появились фотографии. Нас. Где я открываю тебе дверь машины. Где мы в машине. Их обсуждают. Фанатки, пресса… все. Я… я не успел тебя предупредить. Я хотел сам все сказать».
Он смотрел ей в глаза, ища в них не осуждение, а понимание. Но видел только нарастающий ужас. Стены ее тихого убежища, которые он так тщательно выстраивал, только что рухнули с грохотом. И вместе с ними рухнула ее последняя иллюзия, что можно оставаться в стороне от бури, которая всегда бушевала вокруг него. Буря теперь была здесь, в этой комнате, и ее имя было – Паника.
---
Время в роскошных апартаментах текло густо и тягуче, как патока. После взрыва новостей в комнате повисла гнетущая тишина, нарушаемая только нервными шагами Влада и тихим позвякиванием льда в его бокале. Лиза сидела, поджав ноги, на том же месте на диване, обхватив руками свой живот. Двадцать первая неделя. Половина пути. Внутри уже жил человек, который умел толкаться, икать, реагировать на ее голос. И теперь этот маленький, беззащитный мир был выставлен на всеобщее обозрение и обсуждение.
Она смотрела на Влада, который метался по комнате, как раненый зверь в клетке. Его лицо было искажено не просто гневом, а какой-то первобытной яростью от потери контроля. Все его деньги, связи, власть — и он не мог защитить их от одной фотографии. От слухов. От пьяной бывшей на пороге. Это било по самой его сути.
Он внезапно остановился, схватил телефон и набрал Марка, включив громкую связь.
«Ну?»
Голос Марка звучал устало, но собранно. «Давим, где можем. Несколько самых активных пабликов заблокировали по жалобам. Но это гидравлика. Остановить обсуждение невозможно. Фото уже разошлись по всем мессенджерам. Про Алину… она уехала на такси. Ее уже предупредили о клевете. Больше не появится».
«А машина?» — выдохнул Влад.
«Перегонят в другой гараж. На том, что был, номер запомнили. Нужно менять локацию, Влад. Надолго. Этот адрес скомпрометирован».
Влад провел рукой по лицу. Его взгляд упал на Лизу. Она сидела, прижав подбородок к коленям, и смотрела в пустоту. В ее позе читалась не паника, а какая-то отрешенная усталость. И это пугало его больше истерики.
«Хорошо, — глухо сказал он Марку. — Организуй. Загородный дом. Сегодня. И… найди психолога. Женщину. Специализация — перинатальная психология и работа со стрессом. Чтобы могла приехать или работать онлайн. Конфиденциальность — абсолютная».
Он положил трубку. Его собственные слова «психолог» и «стресс» висели в воздухе, как обвинение ему самому. Он был источником этого стресса.
Он снова подошел к бару, налил еще. Виски уже не жгло, а лишь подчеркивало горечь во рту.
«Карьера… — прошептал он, не глядя на нее, будто размышляя вслух. — Все, что у меня было. Все, что я построил. И вот она, висит на волоске из-за…»
Он не договорил. Не сказал «из-за тебя» или «из-за этого». Но мысль была ясна. Его самый большой страх материализовался. Не потерять ребенка или Лизу — этот страх был новым и еще не до конца осознанным. Страх потерять пьедестал. Быть свергнутым, осмеянным, превратиться из идола в объект сплетен и жалости. Это было для него равносильно смерти.