Лиза наконец подняла на него глаза. Голос ее был тихим, но четким.
«Ты боишься за карьеру. А я… я боюсь, что моего сына еще до рождения будут разглядывать на фотографиях и гадать, на кого он похож. Что его первое фото в жизни будет не нашим семейным снимком, а украденным кадром из-за кустов. Я боюсь, что он вырастет, и первое, что найдет в интернете, это это… этот цирк».
Ее слова ударили его с неожиданной стороны. Он думал о репутации, об имидже, о контрактах. А она думала о сыне. О его будущем. И в этой простой, материнской логике было больше правды и больше ужаса, чем во всех его панических расчетах.
Вечер тянулся бесконечно. Влад пил, но хмель не приходил, лишь обостряя чувство безысходности. Лиза в какой-то момент встала и молча пошла в свою комнату. Он не стал ее останавливать. Он слышал, как она разговаривает с Соней за закрытой дверью — тихо, устало.
Он остался один в огромной гостиной с видом на ночной город, который теперь казался ему полным вражеских глаз. Он листал новости на своем секретном аккаунте. Обсуждения бушевали. Были те, кто его «предал». Те, кто сочувствовал «девушке». Те, кто строил конспирологические теории. Его мир — мир обожания — трещал и крошился, обнажая грязную изнанку.
Он думал о Лизе. Об их странных, запутанных отношениях. От яростной случайности в гримерке до этой тихой, беременной женщины, которая сейчас, возможно, плачет в соседней комнате, потому что он втянул ее в свой кошмар. Он не знал, любит ли он ее. Он даже не знал, что такое любовь в его понимании. Но он знал, что чувствует ответственность. И странную, болезненную привязанность. И желание… не потерять. Ни ее, ни ребенка. Ни даже эту проклятую карьеру, которая была частью его самого.
Марк прислал сообщение: «Дом готов. Завтра к полудню можно переезжать. Психолог выйдет на связь утром. Держись».
Держись. Легко сказать. Как держаться, когда земля уходит из-под ног? Когда перед тобой сидит беременная женщина, напуганная твоим же миром, а ты не знаешь, как ее защитить, кроме как запереть в очередной, более дорогой клетке? И когда твое собственное отражение в темном окне смотрит на тебя с вопросом: «Кто ты теперь, Влад Старков? Идол, отец, узник или просто человек, который накосячил и не знает, как это исправить?»
Он допил последний бокал и, наконец, поднялся, чтобы проверить, спит ли она. Дверь в ее комнату была приоткрыта. В свете ночника он увидел ее лежащей на боку, одной рукой под щекой, другой — на животе. Даже во сне ее поза была защитной. Он постоял в дверях, глядя на нее, и впервые за весь этот бесконечный, адский вечер ярость внутри него стала уступать место чему-то другому. Чувству вины, настолько тяжелому, что от него перехватывало дыхание. И смутной, но железной решимости: что бы ни стоило, как бы ни пришлось ломать себя и свою жизнь, он должен дать ей и их сыну тишину и безопасность. Даже если это будет последним, что он сделает как «Влад Старков, идол».
Глава 22
Влад так и не лег. Он сидел на кухне, в полумраке, освещенный лишь холодным синим светом экрана ноутбука и телефона. Он листал паблики, читал комментарии. Каждое обсуждение, каждая гадалка, строящая теории об их «сделке», каждый грязный мем — всё это было иглой, вонзавшейся в его истерзанное самолюбие. Алкогольное опьянение давно сменилось хрустальной, болезненной трезвостью отчаяния. Страх за карьеру, который час назад казался главным, теперь боролся с чем-то новым — с острой, физической тошнотой при мысли, что Лиза может прочитать этот ужас.
Он смотрел на экран своего телефона, на иконку Instagram. Миллионы подписчиков. Армия. Тюрьма. Сцена, с которой он всегда вещал. И тут, в тишине ночи, под гнетом беспомощности, в нем родилось отчаянное, почти самоубийственное решение. Если нельзя скрыть — нужно обезоружить. Если нельзя контролировать чужие слова — нужно сказать свои первым. Не через пиар1щика, не через заявление для прессы. Сам. Прямо и грубо, как он умел.
Его пальцы, холодные и твердые, нашли в галерее то самое фото. Его рука на ее животе, в старой пижаме с медведями. Снимок, сделанный для себя, как тайное доказательство реальности. Теперь он должен был стать щитом.