Потом она вспомнила. Вечер. Слезы. Его слова. Она потянулась за телефоном на тумбочке. Экран был усыпан уведомлениями. Десятки сообщений от Сони, начиная с трех ночи. Лиза открыла первое – скриншот его поста в сторис. Его рука на ее животе. Подпись. У нее перехватило дыхание. Потом следующее – ссылка на запись прямого эфира. Сообщения Сони сыпались одно за другим:
«ЛИЗОНЬКА ТЫ СПИШЬ??? СМОТРИ БЛЯДЬ, ЧТО ТВОРИТ ТВОЙ!»
«ЭТО ЖЕ ГРАНДИОЗНЫЙ ПОСТУПОК! Я В ШОКЕ! ОН ЖЕ САМ!»
«ОН ТАКОЙ… НАСТОЯЩИЙ В ЭТОМ ВИДЕО. Я ПЛАКАЛА, БЛЯТЬ.»
«ТЫ ВИДЕЛА КОММЕНТЫ? ТАМ ЕСТЬ И ГОВНО, НО ТАМ ЕСТЬ И… ПОДДЕРЖКА. ОН ПЕРЕВЕРНУЛ ВСЁ».
Лиза включила видео. Сжав телефон в дрожащих пальцах, она смотрела на его усталое лицо на экране, слушала его хриплый, надломленный, но твердый голос. «…троньте ее, троньте наше будущее…» «…у меня теперь это — они…» «…будьте человечнее…»
Слеза скатилась по ее щеке сама собой, горячая и соленая. Не от страха. От потрясения. От той невероятной, грубой, но искренней силы, с которой он вышел на баррикады, чтобы защитить ее. Он не открестился. Не назвал ее «другом» или «коллегой». Он сказал «моя девушка». И «наш ребенок». Он ввел их в свой мир, не как тайну, а как главный приоритет. Ценой собственного имиджа.
Глубокий вздох. Влад повернул голову, открыл один глаз, мутный от сна. Его взгляд сразу же нашел ее лицо и застыл на мокрой полоске на ее щеке. Сон как рукой сняло. Он резко сел, глаза широко раскрылись от паники.
«Лиза? Что случилось? Что болит? Голова? Живот?» — его голос был хриплым от сна, но в нем звенела настоящая тревога. Он тут же придвинулся, его большая рука коснулась ее лба, проверяя температуру, потом опустилась к животу.
Она не отстранилась. Просто смотрела на него, все еще не в силах вымолвить слово, показывая ему телефон с открытой историей Сони. Он взглянул на экран, и его лицо на мгновение стало непроницаемым. Потом он медленно вытер подушечкой большого пальца ту самую слезу с ее щеки. Жест был неожиданно нежным.
«Испугала? — тихо спросил он. — Я… я не знал, как еще. Не хотел, чтобы ты просыпалась в этом дерьме одно. Хотел… взять удар на себя».
Они сидели так близко, что она чувствовала тепло его тела. Стена между ними сегодня была не просто треснута. От нее остались одни обломки. Она молча кивнула, потом неожиданно для себя… улыбнулась. Слабую, дрожащую, но самую искреннюю улыбку за все время, что они были знакомы. В ее глазах читалась не благодарность, а что-то более глубокое – признание. Признание его поступка. Признание его попытки.
Влад замер, глядя на ее улыбку, как на чудо. Потом, будто повинуясь импульсу, который был сильнее всех его расчетов и страхов, он медленно наклонился и поцеловал ее. Не как тогда, в гримерке – яростно, с жадностью. Не как в голову в клинике – по-отечески. А нежно. Крепко. Губы его были сухими и теплыми. Он будто проверял – позволит ли она? Не оттолкнет ли? Это был поцелуй не страсти, а вопроса и огромной, невысказанной нежности.
Лиза замерла от шока. Но не отпрянула. Ее губы ответили едва уловимым движением. Это длилось всего несколько секунд, но за них успел родиться новый мир.
И тут – резкий, уверенный толчок в бок. Ребенок. Лиза вздрогнула от неожиданности и силы пинка.
«А!» — вырвалось у нее.
Влад отпрянул, испуганный. «Что? Что такое?»
«Он… он пнул. Сильно, — она рассмеялась сквозь слезы, положив руку на то место. — Видимо, имеет мнение на этот счет».
Лицо Влада озарилось такой смесью изумления, восторга и растерянности, что Лиза рассмеялась еще громче. Он осторожно, почти благоговейно, придвинулся и положил голову ей на живот, прижав ухо. Он лежал так, затаив дыхание.
«Ничего не слышно, — разочарованно прошептал он.**
«Еще рано, — улыбнулась она, проводя рукой по его растрепанным волосам. Это движение было таким же естественным, как дыхание. — Но можно поговорить».
И тогда Влад Старков, циник и повелитель толп, начал бормотать что-то невнятное в ткань ее халата: «Эй, ты там… Не лягай маму. И… вообще. Привет. Это я. Па…» Он не договорил, сглотнув. Потом добавил уже тверже: «Скоро увидимся».
Это был самый нелепый и самый искренний момент в их странных отношениях. Они смеялись, он лежал у нее на животе, а она гладила его по голове. Счастье было хрупким, незаконным, но абсолютно реальным.