Сегодняшний день стал точкой отсчета. Каждая последующая неделя была похожа на аккуратно выложенную мозаику, где главными элементами были забота, ожидание и медленная, но верная подготовка к главному событию.
Влад стал другим. Вернее, в нем проснулось то, что дремало где-то очень глубоко. Он отодвинул все, что мог, на второй план. Теперь его график строился вокруг визитов к врачу. Он водил Лизу на каждое УЗИ, замирая, слушая стук маленького сердца, усиленный аппаратом — быстрый, как стук крыльев колибри. Он впервые видел эти черно-белые снимки не как абстрактные картинки, а как портрет своего ребенка. Влад задавал врачам вопросы, которые заранее выписывал в блокнот, и слушал ответы с сосредоточенностью стратега, планирующего важнейшую операцию.
Они вместе ходили по магазинам. Выбор коляски превратился в целое исследование рынка. Влад изучал рейтинги, тесты безопасности, пока Лиза с улыбкой примерялась, удобно ли ей будет ручка. Люльку выбрали бежевую, мягкую, похожую на кокон. Покупали крошечные ползунки, пеленки, упаковки подгузников. Влад носил коробки, собирал мебель для детской (не без помощи Марка, который ворчал, но делал все идеально ровно), и с каждым таким действием будущее становилось все более осязаемым.
Долгожданный день.
Схватки начались глубокой ночью. Влад спал чутко, и первый тихий стон Лизы заставил его вскочить как ошпаренного. Первые минуты были паникой, суетой — сумка, собранная еще неделю назад, забытые впопыхах тапочки, ключи, которые куда-то провалились. Но когда он, уже за рулем, бросил взгляд на Лизу, стиснувшую зубы и сосредоточенно дышащую, вся суета ушла. Осталась только одна задача: доставить ее туда безопасно и быстро.
Он вез ее как на «формуле-1», но с маневрами крайне осторожного водителя, ловя каждое изменение в ее состоянии в зеркало заднего вида. Каждый ее вдох, каждый выдох были для него сейчас важнее всех дорожных знаков.
И вот — приемное отделение, белые халаты, короткие вопросы, и Лизу забирают, дав ему лишь мгновение, чтобы сжать ее руку. «Все будет хорошо», — сказал он, и это была не пустая фраза, а клятва, обращенная ко Вселенной.
Часы ожидания в пустой, выхолощенной предрассветной тишине коридора стали для него пыткой. Каждая минута растягивалась в час. Марк и Соня подъехали быстро, принеся с собой тревожную энергию и поддержку. Они пили кофе из автомата, ходили по коридору, говорили о чем-то, но Влад почти не слышал. Он был там, за этой дверью, сердцем и душой.
Когда за окном стало сереть, а на потолке погасли самые яршие лампы, к нему подошла акушерка. Усталая, но с легкой улыбкой в уголках глаз.
— Папа, можете пройти. Поздравляю. У вас сын.
Тишина в комнате Лизы была густой, звонкой, нарушаемой лишь равномерным гудением оборудования и тихим, едва уловимым сопением. Воздух пах антисептиком и чем-то новым, чистым, как первый снег. И посреди этой стерильной вселенной — она.
Лиза лежала, бледная, с темными тенями под глазами, но в них горел такой мягкий, умиротворенный свет, что Влад на мгновение забыл дышать. В ее руках, бережно прижатый к груди, клубочком спал он. Маленький, сморщенный, с нелепо торчащими темными волосиками и крошечными сжатыми кулачками. Сын.
Что-то треснуло внутри Влада. Не сломалось, а именно треснуло — старая, окаменевшая скорлупа, в которой он так долго существовал, дала глубокую трещину. Из нее хлынул поток чувств такой силы и нежности, что его колени слегка подкосились. Весь мир сузился до размеров этой комнаты, до этого узенького больничного койка, до двух лиц — любимого и нового, еще незнакомого, но уже своего.
Он подходил на цыпочках, боясь своим шагом нарушить хрупкое равновесие этого момента. Лиза встретила его взглядом, устало улыбнулась и едва заметно кивнула, приглашая. Он сел на краешек кровати, и его огромная ладонь неловко легла рядом с ее рукой, державшей ребенка.
— Смотри, — прошептала она, и голос ее был хриплым, но бесконечно нежным. — Твой нос. И брови… твои.
Влад только кивнул, комок в горле не давал произнести ни слова. Он боялся даже дышать слишком громко. Лиза осторожно, двигаясь медленно и бережно, начала передавать ему сверток. Влад замер, парализованный внезапной паникой. Он держал оружие, подписывал многомиллионные контракты, управлял империями, но этот крошечный, почти невесомый груз казался ему страшнее всего на свете.