Никогда не понимала людей способных мыться под прохладной водой, да даже просто под теплой, а про холодную воду я вообще молчу, ведь под какой-либо другой водой кроме горячей я мерзла, сотрясаясь в дрожи и не получая никакого удовольствия от процесса мытья.
Мой шампунь пах неизвестными цветами, а на баночке не было ни одного слова на моем родном языке. Зубы я чистила отбеливающей пастой, усердно двигая щеткой.
В конце концов, стоять я устала, поэтому присела на дно ванны, так же оставаясь под душем, я закрыла глаза.
После сна горячий душ – что может быть прекрасней?
Обмотавшись в свое полотенце цвета аквамарина, я вышла из ванной комнаты, выпуская в прохладный коридор клубы моментально тающего пара.
Теперь солнце ярко освещало кухню, играя бликами на металлических ручках оставшейся целой кухонной мебели.
Я глубоко вдохнула, ощутив странную печаль. Мне хотелось, как можно скорее увидеть Эрика. Я хотела бы потрепать его короткие черные волосы и заглянуть в эти глубокие карие глаза, кажущиеся мне шоколадными и мягкими, утягивающими в мир нежности.
Именно нежным мне казался Эрик.
Нежным.
Я мечтательно вздохнула и вернулась к себе в комнату, оставляя на полу свои мокрые следы.
Мы последний раз виделись вчера, но я скучала.
Я высушила голову, пробралась в комнате и даже оделась, но время словно на зло тянулось очень медленно, и до приезда Эрика оставалось чуть больше часа.
Сидеть в своей комнате я не могла, поэтому совершенно по случайности вспомнив про тетрадь, подписанную мамой, я вошла в комнату Али.
Я не искала ее намеренно. Я открывала ящик за ящиком, рассматривая содержимое, пару раз наткнувшись на совершенно личные вещи Али, которые она, точно, подальше держит от Грэга. В конце концов, в одном из небольших ящиков тумбочки у широкого окна я нашла тетрадь.
Присев в кресло, где обычно сидела тетя, я решила ее пролистать. Начиналась тетрадь действительно бабушкой, но через пару страниц почерк изменился, как и манера описания. И это писала моя мама, я была уверена. Судя по всему, на тот момент она была чуть младше меня и описывала свои успехи в изучении телекинеза.
"24.07.1993.
Все удалось. Не с первого раза, но все же. Я разбила папину кружку, но его телекинез велик настолько, что силой мысли он починил ее обратно. Осколки поднялись с пола, и кружка оказалась цела. Это поразительно!".
Я листала дальше, подчерк становился более уверенным, а записей становилось больше, вдруг мой взгляд уперся в пошедшую волной от влаги страницу. На ней были следы от упавших слез.
"17.11.1997.
Сегодня умер отец. Кружка рассыпалась".
Почерк был кривой, а буквы были выцарапаны не желающей писать по мокрой на тот момент бумаге ручкой.
Так же из повседневных записей я смогла сделать вывод, что отношения моей мамы и бабушки всегда были более чем напряженными. Мама описывала их ссоры, скандалы, жалуясь тетради на родительское непонимание.
Вечная проблема, отцы и дети.
Промелькнула пара слов о маленькой и непослушной Али, а дальше тетрадь вела словно чужая всем женщина.
Описания прерываются с момента наступления нового года, а дальше записи начинаются только с июня месяца.
"3.06.1998.
Эти полгода я провела с удивительным молодым человеком. Он утверждает, что существуют города невидимки, где проживают только ведьмы и ведьмаки, и обычные люди не догадываются об их существованиях. Они остались с временем инквизиции и служили последним местом, где можно было оставаться в безопасности".
Я оторвалась от тетради, вспоминая про то, что говорила мне Али.
"7.03.1998.
Сегодня я ослушалась своего друга и все же пошла на свидание с тем брюнетом из конторы. Он очень мне нравится, так почему же я должна себе отказывать в удовольствии?".
В это момент я момента поняла, что речь идет ни о ком ином, как о моем отце.
Дальше речь пошла о ее друге на перебой с посвященными моему отцу стихами. Из всего выходило, что она искала один из городков с неизвестным никому парнем и при этом встречалась с моим отцом.
В конце концов, перелистывая страницы, я наткнулась на место, где листы были вырваны.
Последняя запись до этого места гласила:
"19.01.1999.
Нашли! Нашли!".
1999 год!
Это же год моего рождения…
После нещадно вырванных листов последовало еще несколько записей, где мама пишет о своем вдвое увеличившемся счастье.
Родилась я.
Она с трепетом, разрисовывая страницы разноцветными карандашами, писала обо мне: мой рост, мой вес, описывала мою мимику, любовь поболтать на только мне известном языке, а также удивлялась огромной схожести меня и моего родного отца, которого после моего рождения она стала описывать как чрезмерно агрессивного и властного мужчину.