Хельга закрыла лицо руками и беззвучно заплакала. Лишь острые плечи ее тряслись. Кэрита бросилась ее утешать. Хэльга смогла продолжить только через несколько минут. Ее голос дрожал, руки не слушались.
— Я злилась, я ужасно злилась на него. За бедность, за незаконченный дом. А на его похоронах я первая пускала стрелу в лодку. Он улыбался. Мне передали, что последними его словами было: «Прости, Хельга, любовь моя, я буду ждать тебя там». Я его, конечно, сразу простила, а толку?
Хельга снова заплакала, но не без труда подавила очередной приступ рыданий.
— Я тогда от горя родила… слишком рано… Ребенок, мальчик, почувствовал: что-то случилось. Так я похоронила двух Гуннаров сразу. Сына положили ему в лодку.
Кэрита и Рагнар переглянулись. Рагнару было уже восемь, и он помнил что-то такое, но очень смутно, ведь ему никто ничего не объяснял. А у него были и другие заботы.
— Я их потеряла… — срывающимся голосом прошептала Хельга. — Обоих. И я себе этого никогда не прощу. Я старалась быть вам хорошей матерью. Никогда не ссорилась с вами, чтобы… чтобы… а теперь… теперь я потеряла еще одного сына.
Она зарыдала громко, как в последний раз. Кэрита кинулась к ней.
— Мама! Мамочка!
Она обнимала ее, говорила ей самые нежные слова. Хельга, казалось, не видела и не слышала Кэриту. Рагнар побежал за Фрейей.
Так Хельга теряла рассудок. Она не ела, не пила. Слезы лились рекой, и дети боялись за ее жизнь. Они надеялись только на силу духа Хельги. И были правы.
XXXIX
Матс стоял за углом. Он боялся, топтался на месте, переминался с ноги на ногу. Он пытался набраться сил, но у него никак не выходило.
Кэрита сидела на ступеньках крыльца своего дома, обхватив голову руками. Было раннее утро. Ясное, тихое и очень солнечное. Утро после похорон Ингвара. Кэрита не знала, что кто-то наблюдает за ней. Движения ее казались скованными, и вся она стала как будто старше. Она была просто наполнена печалью, которая была больше, чем она сама, и накрывала все вокруг нее.
Матсу казалось, что он любил ее всегда. И всегда будет любить. Он сам сначала не знал, что ее любит… Нет, не так. Он знал всегда. Он точно не помнил. Но это пустяки. Сейчас его сердце разрывалось вместе с ней. «Давай же! — говорил он себе шепотом. — Ты же нужен ей, глупый! Нужен ей сейчас, понимаешь?! И ты должен подойти». Матс и сам не знал, какая сила заставила его выйти из тени. Начиная с последующей секунды и до конца жизни он не мог понять, откуда в нем взялась эта смелость. Он тут же запаниковал и отчаянно захотел скрыться снова. Но было поздно.
— Матс? — Кэрита оторвала руки от лица и как-то странно на него посмотрела.
Когда он почувствовал на себе взгляд ее карих глаз, он уже ничего не соображал и не знал, что говорит.
— Да…
Кэрита усмехнулась. Но не так, как раньше. С грустью. И Матс отдал бы все на свете, чтобы не было столько горя в ее улыбке.
— Что ты здесь делаешь? — Кэрита подняла одну бровь.
— Эээ… Я… — Матс отчаянно искал, за что зацепиться глазами. Не находил. — Я мимо шел…
— Куда?
— Эм… К морю! — он выпалил первое, что пришло в голову, даже не сразу догадавшись, как глупо это прозвучало. Море было совсем в другой стороне.
Кэрита улыбнулась. Все еще грустно, но уже с каплей смеха. Она подвинулась. Матс сел. Он мучился, не зная, как найти тему для беседы, но, к его облегчению, Кэрита через пару мгновений тишины заговорила сама:
— Любишь сидеть у моря?
Он кивнул.
— Я тоже люблю. Странно, что я тебя там ни разу не видела. Хотя… — она задумалась и, казалось, почти забыла, что собиралась плакать, — я же хожу туда по вечерам только. Так, знаешь, когда солнце село уже, но еще все видно. Сумерки — красивое слово. Все вокруг такое серое, но море еще отливает синевой. Красиво, правда? Я люблю там думать. Когда меня никто не видит. Никто-никто. Я могу погрустить, побыть в том настроении, в котором хочу. Это ведь важно — побыть собой иногда, правда?
Матс кивнул. Она говорила медленно, непохоже на себя. Но он слушал как завороженный. Она говорила слишком много, но зато как искренне! И эту открытость миру в ее словах он больше всего любил. Он не знал, как ей хватает храбрости говорить обо всем, что творится в ее голове. Она никогда не была в его глазах сильной, как, например, Бринхилд, но она никогда не показывала своих слабостей и всегда сохраняла какую-то детскую радость. А сейчас он чувствовал, что она открыла ему важную часть своей души и никогда до него она этого никому не говорила. Почему она это сделала? Матс не знал. Он чувствовал, что Кэрита тоже не знает. Просто, наверное, она умела говорить, а он — слушать.