Накинув на плечи плащ, Кэрита выбежала из дома и помчалась к хижине Сумарлитра. Клубы пара сопровождали ее неспокойное дыхание. Подойдя к двери, она начала стучать. Много раз. Громко. Ей нужно было поблагодарить его. Во что бы то ни стало.
Дверь открыл слегка перепуганный Матс. Он понял, что случилось с его подругой в тот день, намного позже. А когда она бросилась ему на шею и крепко обняла, он просто стоял, ошарашенно хлопая глазами и пытался понять, в чем дело. Кэрита не отпускала его долго. Потом она сделала шаг назад и с самой большой благодарностью, которая только может быть на свете, заглянула ему в глаза:
— Спасибо, — произнесла она. — Спасибо тебе. За все.
И ушла, оставив его в недоумении. Матсу потребовалось несколько минут, чтобы сообразить зайти в дом.
Кэрита научилась читать, но ей не пришлось придумывать новую причину, чтобы приходить в дом к старику. Ей были рады просто так. Иногда она приносила что-нибудь из своего погреба, чем очень помогала Матсу и Сумарлитру. Обычно, когда она приходила, они с Матсом читали что-нибудь. У Сумарлитра были записаны истории о богах, великанах и прочих существах из других миров. Читали по очереди, вслух. С каждым днем руны Кэрите давались все лучше и лучше. Матс иногда просил ее написать что-то под диктовку, а потом исправлял ошибки. Бывало, они перекусывали все втроем, а если у Сумарлитра было хорошее настроение, он рассказывал им разные истории или они вместе о чем-то говорили. Почему-то в маленькой хижине Кэрита чувствовала себя дома.
Правда, с наступлением холодов Сумарлитр заболел. Матс очень нервничал, стал совсем бледным, а его синие глаза сделались еще печальнее. Кэрита волновалась за него, но, конечно, не так сильно, как за Сумарлитра. Она часто и подолгу сидела с ним, помогала Матсу с домашними делами, иногда даже приводила маму. Фрейя тоже каждый день навещала его, давала какие-то травы. Поджав губы, целительница говорила, что о выздоровлении рассуждать пока рано. За старика тревожилась вся деревня, и каждый хоть раз да пришел к нему.
Сумарлитр лежал целыми днями, жалуясь на боль в груди. Матс и Кэрита договорились сидеть с ним по очереди. В перерывах между дежурствами они разбирались с домашними делами, немного спали. Кэрита забегала к себе помочь маме. Они с Матсом теперь все дни проводили вместе, и Кэрита часто удивлялась, почему они так мало общались раньше. Они ведь так похожи.
XLV
Короткие зимние дни тянулись один за другим. Серые снежные утра. Долгие темные вечера. Снег лежал повсюду, а мороз не упускал ни одного случая попасть в дом через открытое окно или дверь. Но деревня не умирала, даже не спала. Викинги, привыкшие к суровым и долгим холодам, не сидели дома. Они гуляли, ходили друг к другу в гости. Дети играли в снежки, взрослые катались на лыжах. Вендела так и не смогла освоить это занятие. Хэльвард и Бринхилд хотели было ее учить, но она либо ехала слишком быстро и уже через несколько секунд оказывалась в сугробе, либо не ехала вообще.
Попробовав пару дней, Вендела бросила эту затею и заявила, что лучше она поможет Фрейе дома. Хотя Фрейя справлялась и сама. Дел было совсем немного, у нее даже оставалось достаточно свободного времени, которое она тратила на шитье или прогулки в лесу. Можно вывести человека из леса, но лес из человека вывести не под силу никому. Фрейя на всю жизнь оставалась привязанной к этому месту, как ни старалась это отрицать.
Бринхилд продолжала учить Венделу, не без удовольствия замечая, что у сестры с каждым днем получается все лучше и она почти готова к сражениям. Бринхилд, посоветовавшись с отцом, решила взять сестру с собой летом, но еще не говорила об этом с ней. Она уже пробовала давать Венделе настоящее оружие, и сестры несколько раз дрались на мечах. Вендела была в восторге. Настоящее оружие! Тяжесть в руке, холод меча и звук соприкосновения лезвий. После первой «схватки» Бринхилд сказала сестре слова, которые навсегда отпечатались в памяти последней.
— Завораживает, правда? И ведь это зависимость. Попробуешь раз, захочешь еще. А если будешь участвовать в настоящем бою и отстаивать свою веру и справедливость — никогда не будешь прежним. Это приговор. Если ты воин (а ты, моя дорогая, уже почти что он) ты не сможешь стать другим. Никогда. Война — кошмар, не спорю. Но если ты знаешь, за что сражаешься, и не боишься смерти… Я не могу тебе это объяснить, это надо почувствовать. После боя не возвращаются. Никогда. Тот, кто вернется, уже совсем не тот, кто на него шел. Но со временем ты перестанешь это замечать. Это превращается в привычку, хотя бешеный стук сердца, когда бьют барабаны, унять невозможно. Не знаю, как остальные, но я в бою чувствую себя частью чего-то очень важного, великого. Я знаю, что и зачем делаю. Ну и какой ценой. Знаю где-то глубоко внутри, но не думаю об этом. Я ни о чем не думаю. Я слушаю музыку орудий. Музыку войны.