— Неважно, язычник ты, православный или католик. Ты можешь верить во что хочешь. Хоть вообще ни во что не верь. Мне, например, никакого дела нет, во что веришь ты там или Фрейя. Так зачем же им навязывать вам своего бога? Вы ведь не можете поверить в него только потому, что вам так сказали.
— Хороший вопрос, — улыбнулась Бринхилд. — Как найдешь на него ответ, дай мне знать.
Она протянула сестре руку. Вендела тоже поднялась.
— А теперь пойдем. Пора тренироваться, — заключила Бринхилд и побежала вверх по лестнице. Вендела устремилась следом за ней.
LX
Рагнар сидел за столом в доме Йоргена и Фрейи. Он уронил голову на руки и пытался отогнать жуткие мысли. Все путалось: он уже ничего не понимал и не хотел понимать. Перед глазами все стояло лицо Отталии, в ушах звучал, не переставая, ее страшный крик. Рагнар снова и снова содрогался, когда вспоминал о нем. Он смутно помнил, как рано утром прибежал в дом Йоргена, чтобы позвать Фрейю. Совсем не помнил, что ей сказал, что она ответила. Он помнил только, как Вендела и Бринхилд усадили его за стол, как уговаривали что-то съесть, как Йорген говорил о чем-то без умолку, а он, Рагнар, заставлял себя кивать.
Он уже не мечтал, что станет отцом. Странно, но именно это как раз не интересовало. Как будто совсем этого не понимал. Он не искал имени для ребенка, не гадал, мальчик это или девочка. Он не думал, как бы стать хорошим отцом. Вместо этого он думал, как бы остаться хоть каким-нибудь мужем. Он умолял богов сохранить ему жену. Он слышал столько историй о том, как женщины умирали в родах, о том, как отцов ставили перед выбором: мать или ребенок. Рагнар содрогался всем телом при мысли, что, может, и ему придется выбирать. Нет, он этого не переживет.
Когда ему становилось совсем страшно, он пытался думать о хорошем. Представлял, как впервые держит на руках малыша — тот смеется и смешно морщит носик. Представлял, как первый раз дает сыну или дочке деревянный меч и рассказывает, что с ним делать. Но больше всего ему нравилось воображать, как они идут вдоль вика втроем. Малыш (мальчик или девочка — это совсем неважно) держится одной крохотной ручкой за его, Рагнара, мозолистый и грубый палец, а другой обхватывает тонкий и нежный, усыпанный кольцами пальчик Отталии. Они идут так вдоль берега, смеются самым радостным смехом, и их голоса сливаются в какой-то единый звон колокольчиков. Внизу шумит море, так ласково брызгая им в лица соленой водой, и малыш радуется этим соленым брызгам, радуется серым скалам, радуется тому, что живет на белом свете, что вот здесь, рядом с ним, живут папа и мама… Только бы оно было так…
И Рагнара снова пробирал ужас. Он не замечал времени, лишь изредка взглядывал в окно. Дети Йоргена каждый по три раза ходили проверять, не родила ли Отталиа, но возвращались с одним и тем же ответом: «Она жива, ребенка пока нет в Мидгарде, но он вот-вот должен появиться». И Рагнар мучился дальше. Он не помнил точно, но, кажется, к нему приходила Кэрита, приходила мама, приходили Мэрит и Густав. Но никто из них, как бы они ни старались, не могли его успокоить или отвлечь. Поэтому они уходили ни с чем, оставляя его одного. А ему казалось, что все это — один долгий, долгий сон, который никогда не кончится.
Он просидел у Йоргена до сумерек, так ничего и не съев из всего, что предлагали ему Бринхилд, Йорген и Вендела, и так почти ничего и не сказав.
Наконец, когда солнце уже утонуло в море, на пороге дома появилась Фрейя. Рагнара пробила дрожь. Умоляющим, полным совсем детской надежды взглядом он посмотрел на нее. На лице Фрейи были видны морщины, она раскраснелась и вконец, наверное, измучилась. Дети и муж тут же засуетились около нее, принесли воды, полотенце. Она молчала с минуту. Но Рагнару показалось, что эта минута длится дольше, чем вся его жизнь. Наконец Фрейя взглянула на него и улыбнулась. Такой теплой, доброй улыбкой, которая тут же согрела сердце Рагнара. Она прошептала:
— Иди к ней. У тебя сын.
И он бросился к Фрейе и обнял ее так крепко, что она чуть не задохнулась. Он чувствовал себя самым счастливым, он чувствовал себя совсем маленьким, совсем ребенком, потому что только в том возрасте и можно радоваться по-настоящему. А потом он стремглав помчался, нет, полетел домой.
Отталиа лежала на их кровати, которая казалась сейчас огромной для нее одной, и выглядела совсем маленькой и хрупкой. Фрейя, уходя, укрыла ее теплым пледом, из-под которого вовсе не было видно тела — только голова спокойно лежала на подушках. Когда вошел Рагнар, Отталиа открыла глаза и вымученно улыбнулась ему. Она как будто постарела лет на пятнадцать. Но в то же время счастье молодило и освещало ее лицо. Белые волосы в беспорядке рассыпались по подушкам, липли к мокрому лбу. Она улыбалась, она сияла. К груди она прижимала сверток. Прижимала осторожно, боясь любого неверного движения, ведь там было самое дорогое из всего, что она когда-либо держала в руках.