Вдруг откуда-то раздался звучный голос Тормода:
— Они идут на нас! Приготовьтесь! Помните, что мы сражаемся за своих богов и за своих предков! За свою свободу! За своих родителей, жен и детей! Так не опозорим же их, сохраним честь своих кланов! Вальхалла зовет нас!
И тут все войско на разные голоса, дико и бешено подхватило последнюю фразу: «Вальхалла зовет нас!». Вендела кричала вместе со всеми. И невозможно понять, если не чувствовал, как это окрыляет.
А земля уже тряслась: из-за леса выбегали вражеские войска. И язычники тоже побежали. Эти мгновения были, наверное, самыми страшными. Когда сердце билось в такт дрожи земли под ногами. Вендела не могла тогда еще видеть войска противника, хотя слышала, что гремят доспехами они гораздо громче.
Начался бой. Теперь шум уже не был криками — теперь это были звон металла, возгласы раненых, брызги крови. И если первые секунды Вендела чувствовала уверенность, то вступив в схватку, она поняла, что абсолютно все ощущения исчезли. Она дралась с каким-то человеком, полностью облаченным в доспехи. Дралась просто машинально. Как дралась с Бринхилд на тренировках. Она наносила удары, но схватка не кончалась. Это злило девушку, и она била сильнее. Воин через пару минут начал ослабевать, и Вендела стала все быстрее наносить удары. Из-под шлема на нее смотрели два глаза. Она не могла разобрать, какого цвета, зато хорошо видела в них неподдельную ярость. Ей было страшно от этой ярости. Во всех движениях соперника она замечала какое-то пренебрежение к себе, как будто она ниже его, хуже. Но она выигрывала. И вскоре внезапно почувствовала, как ее меч преодолевает твердый доспех и входит во что-то мягкое. Воин уронил оружие и стал падать. Вендела застыла в ужасе. Он шептал что-то на непонятном языке. Молитву, кажется. Он умирал. А он был еще совсем молод. Меч Венделы весь, почти до ручки, был кроваво-красным. Она смотрела, как он умирал. Вот он уже лежит на земле и судорожно пытается вдохнуть. «Простите…» — шептала Вендела в ужасе. А он больше не пытался дышать. Тело лежало на теплой от крови земле. Нет уже воина, нет молитвы, что слетела с его губ. Есть только Вендела — девочка, уничтожившая все это. Она стоит в ступоре на поле боя и не знает, что делать. Она забыла обо всем, она не думает ни о чем. Хочется закричать всем: «Я убила!» — и заплакать, как маленькая, уронил голову на ладони.
Но рядом как-то оказалась Бринхилд. Она, сражаясь сразу с двумя воинами, встала спина к спине с сестрой и, пытаясь перекричать войну, спросила:
— Что ты тут стоишь?
— Я убила человека… — отвечала Вендела
— И правильно сделала, — кивнула Бринхилд, отрубив голову одному из своих соперников, — иначе он убил бы тебя. Ты не виновата в его смерти. Так же как никто не будет виноват в твоей, если тебя здесь убьют. Ты, как и он, сама сюда пришла. А теперь перестань думать и делай свое дело.
И Вендела перестала думать. Она дралась. Защищалась. Кажется, поняла, что это за «музыка оружия» и упивалась ей. Она убила еще двоих. И как бы страшно ни было ей самой признавать, привыкла. Точнее, каждый раз это было ужасно, но она больше не впадала в немой ужас.
Бой кончился к обеду. Язычники оттеснили противников к лесу, и те ушли. Убитых рыцарей оказалось несколько десятков, а викингов — всего несколько человек.
Вечером праздновали победу. Благодарили богов, пили эль, ели. Но Вендела есть не могла. Она, найдя укромное место, умоляла Бога простить ее за ее ужасный грех. Плакала, умоляла спасти их души. Простил ей Бог или нет — Вендела так и не узнала. Но одно она поняла: дороги назад нет и прежней она больше не будет. Теперь она викинг.
Следующие пятнадцать дней Вендела не думала почти ни о чем. Она резала, рубила. Ударяла. Ранила. Убивала. Кричала. Стирала кровь с меча и секиры. Перевязывала раны. Свои и чужие. Ела. Спала. Пела. Молилась. Здесь было страшно сначала. Очень страшно. Не во время битвы, нет. Во время боя впадаешь в какое-то особенное, ни с чем не сравнимое состояние. Когда отключаешь голову, даешь волю рукам, выплескиваешь всю ярость. И не думаешь ни о чем. Через пару битв Вендела с ужасом поняла, что ей это доставляет какое-то удовольствие. Когда каждую секунду можешь умереть, но не умираешь. Страшно становится позже. Когда видишь тела, оставшиеся на поле битвы. Когда видишь тела, неотличимые друг от друга. Когда видишь землю, залитую кровью, и не можешь понять какой — своей или чужой. Здесь нет уже крови христиан и крови язычников. Нет крови свободных викингов и подданных короля. Здесь есть просто кровь, и, глядя на то, как она застывает, невольно задаешь себе вопрос: «Зачем же все это было, если кровь все равно смешалась в земле?» И вздрагиваешь. Страшно становится, когда перевязываешь кому-то рану, а этот кто-то кричит от боли. Когда уносишь с поля боя тела тех, у кого еще утром спрашивал, что будет на завтрак, когда моешь в морской воде окровавленное лезвие и видишь, как вода становится красной. Когда ночью молишь своего Бога за души тех, кого убил утром. Вот тогда становится страшно.