— Хэльвард… Хэльвард, это я во всем виновата…
— Ну что ты, глупости, — перебил ее брат.
— Нет, не глупости! — Новый приступ рыданий. — Нет, совсем и не глупости! Я была рядом, когда ее ранили. Я была рядом и не смогла защитить ее. А она полезла туда только ради моего спасения! Получается, если бы не я, она была бы жива! Я видела ее рану и ничего не сделала!
— А что ты должна была…
— Я должна была увести ее с поля боя, перевязать рану!
— Как увести? — спокойно спросил Хэльвард. — Ты сама-то слышишь, что говоришь?
— Неважно как! И она умерла у меня на руках, — опять слезы, — она просила ничего не делать, и я послушала. А должна была что-нибудь сделать! И может, если бы я не была такой глупой, Бринхилд сейчас была бы с нами…
Дав Венделе немного выплакаться, Хэльвард твердым, железным голосом произнес:
— Послушай, что я тебе скажу. Ты не виновата. Ты не знала, что все так кончится, и делала так, как считала правильным. А когда она просила тебя не звать никого, она уже хорошо понимала, что умирает. Я знаю свою сестру, она бы зубами цеплялась за жизнь, будь у нее хоть малюсенький шанс. Но у нее его не было. И ты здесь ни при чем. Как и я, как и Ульвар, и папа, и мама, и все. Боги забрали ее. И все тут. И мы уже ничего не можем изменить, ничего, понимаешь? Другой вопрос, как жить теперь… без нее…
Она крепче обняла его, плача.
— Но мы вместе что-нибудь придумаем. Обязательно. Надо только быть всем вместе.
Вендела еще немного порыдала. Хэльвард терпеливо ждал, пока она успокоится. И, выплакав все слезы, она сказала:
— Бринхилд просила передать тебе, что она на тебя надеется. Что ты должен за нами следить, и она в тебя верит.
Хэльвард вздохнул. Успокаивая сестру, он сам с трудом держался, чтобы не заплакать.
— Да я уже слежу, — улыбнулся он, крепко обнимая ее. — Но спасибо. Мне теперь чуточку легче.
Вендела плакала всю ночь, и всю ночь Хэльвард ее успокаивал. Оба они не знал, как жить без нее, и никак не могли понять, почему мир не рухнул после ее смерти. И для одной, и для другого Бринхилд была всем. А когда теряешь все, нужно находить что-то новое.
Лишь под утро Вендела смогла провалиться в неспокойный сон. Хэльвард сидел рядом и держал ее за руку, пока она не уснула. Он смотрел на нее, как на ребенка, как на что-то, что нужно уберечь и сохранить. Теперь, когда Бринхилд нет, он должен стать и братом, и сестрой. Он должен быть рядом. Что бы ни случилось.
И когда она наконец засопела, Хэльвард тихо затворил дверь и ушел к себе. Он долго не мог заснуть, ворочался. Задремал он только через час или два, но сон его был неспокоен и тревожен.
LXX
И жизнь продолжалась. Мучительно. Больно. Продолжалась. Вендела перестала чувствовать время. Ночи, дни — все как-то странно смешалось и перепуталось. Она вставала утром и ложилась вечером спать не потому, что высыпалась или уставала, а потому, что так было надо. Завтракала и обедала не потому, что хотела есть, а потому, что приходило время еды. И стали какой-то одной, как будто слипшейся массой ночи, дни — осенние, летние.
Она почти не выходила, не гуляла и совсем перестала видеться с теми, с кем раньше проводила целые дни. Она помогала Фрейе по дому, но делала все машинально и механически. Четкость, жесткость движений ее похудевших и ставших почти призрачными рук поражала тех, кто знал ее раньше. Фрейя думала, что она больна. Часто целыми днями Вендела лежала, принимая снадобья и порошки. Но лекарства не помогали. Она превратилась в призрака. Тихого, совсем незаметного. Она слилась со стенами дома, стала его частью. Она редко говорила и все чаще проводила долгие часы в одиночестве, в задумчивости сидя в комнате, которая вдруг целиком перешла в ее собственность. Она выпала из жизни, ни о чем не думала, ничего не хотела и ни о чем не мечтала. Весь смысл — все ушло и больше, казалось, никогда не вернется. И с каждым днем Вендела все глубже проваливалась в этот омут пустоты, иллюзий, несбывшихся желаний, навсегда ушедшего прошлого и бесконечно повторяющихся воспоминаний. Для чего все было? Ведь было же счастье. Первый раз было счастье. А теперь? Что теперь? Ничего нет. Для нее уже ничего нет. Зачем жить, если жизнь состоит из потерь. Если все пролетит мимо, и ты даже не заметишь. Если ты не можешь ничего поменять, если ты не можешь не увязнуть в истязающей тебя собственной памяти? Зачем все? Эти вопросы мучили ее изо дня в день. И чем упорнее, чем дольше она искала ответы, тем сильнее утопала в бездне. И не было ничего.