А теперь все это пустые слова, пустой звук. Такие же пустые, ненужные, как ее пепел где-то на дне моря. Он есть, он никуда не денется. Но он уже никому не нужен, и вреда от него больше, чем пользы. Так и чувства, тоже уже ненужные.
Он больше не видел смысла. Ни в чем. Теперь, когда ее нет. Когда незачем строить дом, выживать в битвах. Может, было бы лучше, если бы этих месяцев и вовсе не было. Он бы не знал, как бывает хорошо и как бывает больно. Зачем обладать, если теряешь? Ульвар попробовал представить свою жизнь без нее. Не получилось. Ему двадцать два года. А что было в них? Да только те рассветы и закаты с ней. А больше и не было ничего.
Почему она умерла, а он жив? Но нет, он бы не поменялся с ней местами. Не потому, что боялся, не хотел умирать, наоборот. Он бы не хотел, чтобы она сейчас вместо него сидела на камне и мучилась, не понимая, как жить дальше. Нет, пусть лучше он помучается. Ну почему он не умер вместе с ней?!
Вдруг Ульвар услышал тяжелые шаги. Он не обернулся. Кто-то сел рядом. Ульвар прекрасно знал, кто это.
— Отец, не нужно за мной следить, — произнес он. — Я не ребенок, я в порядке.
— Нет, — покачал головой Тормод, — ты, мальчик мой, совсем не в порядке.
— Ты ошибаешься.
Конунг внимательно, оценивающе посмотрел на своего сына.
— Человек, который пережил то, что пережил ты, не может быть в порядке, если только он не бесчувственный идиот. Я бы не хотел думать так о своем сыне и предпочитаю считать, что ты не в порядке.
Ульвар не ответил. Он смотрел вдаль. Отец тоже перестал говорить. Молчание длилось долго. Изредка кричали птицы. И вдруг Ульвар попросил, тихо и робко:
— Расскажи о маме.
— О маме? — Тормод, похоже, не слишком-то удивился. — Хорошо, что ты хочешь знать?
— Что-нибудь, — пожал плечами Ульвар. — Я не видел ее лет двадцать и не знаю ничего. Говори что угодно.
— Твоя мама… она была похожа на Бринхилд. Да, очень похожа. Она была воином. И это говорит о ней все. Она сражалась, жила войной. Она была красива, необыкновенно красива, когда я ее увидел. Но ее красота не была для нее чем-то, чем можно гордиться. Она ценила только умение драться. Она не думала о будущем, никогда не мечтала о семье. Она была смелой, до ужаса сильной женщиной. Упрямой, умной, беспринципной и решительной. Конечно, я, мальчишка, влюбился в нее через несколько дней после знакомства. Она тоже полюбила меня. Уже через пару недель мы поженились. Но она не хотела семьи. Твоя мать не хотела быть женой и матерью. Она хотела быть воином. Она хотела быть мне другом, боевым товарищем, но не тем, кем я хотел ее видеть — женой. Она участвовала в пирах, сражениях. Я был недоволен. Где-то через полгода после твоего рождения начались ссоры, обиды, измены. Я даже вспоминать не хочу. Она, Ульвар, разбила мне сердце. И оставила собирать осколки. Она сбежала с кем-то сразу после развода, и я больше ее не видел. Сначала я растил тебя один, потом встретил Аделу. Такую, какой хотел видеть свою жену. Ангел: спокойная, заботливая, умная. Я видел сходство твоей невесты со своей первой женой. И поэтому я сначала боялся, что Бринхилд разобьет твое сердце, как твоя мать разбила мое. Но я видел, как вы счастливы вместе. У нас с твоей мамой никогда такого не было. Такой любви. И тогда я понял: не разобьет. Она была именно той, кто был тебе нужен. И, как бы тебе ни было сейчас больно это слышать, вы были бы счастливы.
— Я знаю, — прервал отца Ульвар. — Спасибо.
Они еще немного помолчали. Да и не нужно было больше слов.
— Знаешь, отец, — сказал Ульвар, — я не буду конунгом после тебя.
— Почему?
Тормод спросил спокойно, даже слишком. Как будто знал ответ. И давно уже предчувствовал подобный разговор.
— Не хочу. Не хочу брать на себя все это. Мне не нужно. Это твой путь, не мой. И я не буду, как ты. Я не хочу. С ней — да. Мы бы вместе прошли через все, мы бы… — он запнулся. — Да это неважно уже. Но без нее я не смогу.
— Не сможешь или не хочешь?
— Не хочу. И не смогу. Это одно и то же. Я останусь воином. Пусть я со славой умру в какой-нибудь битве и попаду к ней в Вальхаллу. А если ты конунг — нельзя умирать. Да и конунгу нужны дети. А у меня не будет детей.
— Знаешь, то, что ты сделал — ужасно. Я испугался. Когда ты перевел в иной мир семейную реликвию. Когда ты разом убил возможность своего счастья. Но я был горд. Это было взрослое, благородное решение. И, что еще важнее, — твое решение. Поступай как знаешь. Я не буду возражать.
Тормод похлопал сына по плечу:
— Ты справишься.
— Спасибо, отец.
— Не за что. Я пойду домой. Не опаздываю к ужину. Адела готовит рыбу.