Данила искренне рассмеялся:
– Ваш отец, как Вы говорите, репрессированный колхозник, был убит при ликвидации банды грабителей в городе Караганде в 1949 году. А до этого он дезертировал из Красной Армии и скрывался от розыска. Судя по всему, Вы пошли в папу и больше вести пустые разговоры я с Вами не буду.
Булай позвонил по внутреннему телефону Титову:
– Дима, заходи. Бобровский шутки шутит.
Через минуту дверь открылась, и внушительная фигура Титова появилась в проеме.
– Полковник Титов, ФСБ – произнес Дмитрий низким басом. – Я так понял, гражданин Бобровский, Вы решили прикинуться валенком. Что ж, дело ваше. Но позвольте мне зачитать Вам выдержку из обвинения следственного управления ФСБ в ваш адрес.
Он достал из кармана пиджака бумагу с печатями и подписями и начал «… в период общественно-политического кризиса 1993 года, Бобровский М.Н. поддерживал связь с резидентурой ЦРУ в Москве и по ее заданию организовал группу снайперов, обстреливавших толпу перед Белым домом в провокационных целях. По показаниям гражданина Горелова А.А., Бобровский М.Н. лично вручил ему снайперскую винтовку СВТ, тридцать патронов к ней и дал указание занять позицию на чердаке гостиницы «Украина». По признанию Горелова А.А., им совершено более трех попаданий по гражданским лицам. После завершения кризиса Бобровский выплатил Горелову вознаграждение в размере две тысячи долларов США….».
– Как Михаил Николаевич, продолжать дальше?
Бобровский сидел с потерянным видом, не в состоянии ответить. Он никак не ожидал такого развития ситуации. Потом вздохнул, распрямился и снова с наглецой в голосе сказал:
– Ладно, понятно, чего ты пришел, а этот из Ясенева, что здесь делает?
Данила включился в разговор:
– А этот из Ясенева хочет Вам рассказать о продолжении Вашей легендарной деятельности. Например, о встречах с сотрудником СИС Даски в Праге.
– Ох, куда двинул! И это ты знаешь…
– Вы хоть понимаете, Бобровский, что дело Ваше плохо?
– Это мы еще посмотрим. Жаль Борис Николаевич нас покинул. Он бы вам всыпал перцу. Но и сейчас я просто так не дамся. У меня есть, кому заступиться…
– Вы отстали от времени, Михаил Николаевич. Ни один политик, ни один чиновник, которым Вы услуги оказывали, за Вас не заступится. Шпионаж – это не тот случай, чтобы заступаться.
Ну, а если вы решите к бандитам обратиться, то и они Вас оставят в одиночестве. Тем более, что группировку братков вокруг Думы мы берем в оборот.
– Слушай, полковник, ты мне не крути. Так не арестовывают. Если бы хотели арестовать – привели бы прапорщиков с наручниками, подогнали бы «воронок» и поехал бы я в Матросскую Тишину. А Вы разговоры разговариваете.
– Здесь Вы правы, но не до конца. Вам еще предстоит ознакомиться с полным текстом предъявленных обвинений в условиях несвободы. Но это позже. Мы должны доработать Ваш случай и поэтому вы пока имеете шанс говорить с нами как свободный человек.
– Не понял.
– То, что Вы сделали против своей страны, мы знаем. Но вот о том, какие у вас с англичанами и американцами планы, мы пока не в курсе. Об этом и поговорим. Сами понимаете, от того, насколько честно вы себя будете вести, зависит и ваша судьба.
– Какие планы?
– Ну, к примеру, какое задание Вы имеете на сегодняшний день, что уже сделали и когда состоится очередная встреча в Праге.
Данила уже понял, что Бобер будет выкручиваться и врать до последнего. Вербовка его если и возможна, то лишь под какое-то конкретное поручение, которое ему придется выполнить от безысходности положения. Превратить его в добросовестного помощника невозможно. Это отброс общества.
Беседу продолжили в более удобных условиях – в отдельном номер «Метрополя». Постепенно, слово за словом, деталь за деталью из Бобра выдавливали информацию об особых делах англосаксонских резидентур в России в складывающейся обстановке.
44
Окояновский поселок. Письма с фронта
В доме Булаев царила тяжкая тишина. Весточек от сыновей не приходило уже давно. Анатолий прислал единственный треугольник осенью сорок первого. Сообщал, что вышел из окружения и находится на переформировании неподалеку от Тулы. Потом снова надолго замолчал. Вестей от него было, а ведь наступил уже сорок третий год.
Севка писал последний раз в начале сорок второго перед наступлением под Москвой. И от него целый год нет сообщений.