Поселок придавила непреходящая тоска военной страды. Людей не радовали картины пробуждения природы и благодатной летней жары. Ни ласковый дождь, ни хрустящий снег, ни золото лесов не звучали в душах радостной симфонией жизни. Народ нес тяжкий крест погибели своих сынов и дочерей, пожаров и разрухи, голода и непосильного труда. В поселке, то в одном, то в другом доме получали похоронки. Оплакивали всем миром, здесь не было чужих. Все были свои, все были родные. Пришли и первые инвалиды. Покатил на санках, отталкиваясь от дороги руками, двадцатилетний Сережка Коробков, потерявший обе ноги под Ельней. Сиднем сел у окна Ванюшка Юдичев, получивший сильную контузию от взрыва под Харьковом. Он полностью потерял слух, голова его постоянно тряслась мелкой дрожью, нервы не выдерживали ни малейшего возбуждения – сразу срывался в истерику. Неспешно водил рубанком у себя в мастерской Федот Микишин, у которого вместе с осколками врачи вырезали из живота половину кишечника и комиссовали по чистой.
Дмитрий боялся за жену. Анна замкнулась и стала нелюдимой. Все время проводила в работе или в молитвах. И без того исхудавшее ее лицо обострилось, под глазами легли глубокие тени, рот сжался в тонкую нитку. Он понимал, как тяжело жена переживает за детей, но ничем не мог помочь ей. Анна не хотела слушать его разговоров и жила своей внутренней жизнью, в которой молитва к Богу стала непрерывной.
Сам он пытался подбадривать себя: пока нет похоронок, есть надежда. Вспоминал собственную бурную молодость, в которой мог много раз погибнуть, но выходил живым и невредимым. Был случай, когда на конспиративной квартире в Нижнем Новгороде взорвалась самодельная бомба и убила троих присутствовавших в комнате подпольщиков. Он был четвертым, но ударная волна каким-то чудом его обошла. Только одежда вся оказалась опаленной.
Да мало ли каких случаев не было. Надо хранить надежду. И они дождались счастливого часа. За одну мартовскую неделю пришли письма сразу от обоих сыновей. Толик писал с ленинградского фронта, где он оказался сначала в блокаде, а потом на Волхове. Правда, сообщал, что это не первая весточка, с волховского фронта он им уже писал. Но они ничего не получили. Севка же сообщал о том, что после московской битвы попал в окружение под Ржевом и партизанил в лесах до тех пор, пока немцев не разгромили под Сталинградом. После поражения они начали отводить свои войска с ржевского выступа. Теперь Севка на переформировании в Ярославле и думает, что на фронт попадет не раньше апреля.
В дом Булаев пришла радость. Анна достала из подполья банку с самогоном довоенной выгонки, напекла пирожков с гречкой, заправила миску квашеной капусты постным маслом и позвала соседей. Пришли старики Коробковы и Петрунины – обе семьи двоюродные родственники. Михаил Михайлович Коробков, увидев самогон, счастливо просветлел лицом.
– Ох, Степаныч, вот праздник, так праздник! Оба говоришь, объявились?
– Оба, оба, – вмешалась Анна – оба моих сыночка разом написали. Вот чудо-то, правда?!
Дмитрий тоже чувствовал удивительную светлую радость. Ему вдруг подумалось, что коли дети прошли такую тяжелую пору войны, то теперь уж, обязательно останутся живы. Празднично было на душе.
Выпили по первой и сразу захмелели. Давно во рту и капли не было. Федот Петрунин начал было говорить о видах на весну, но Булай оборвал его:
– Ладно тебе Иваныч, про дела. Еще наговоримся. Давай лучше споем.
И повел песню сам:
Гости подхватили, и песня начала кружить по дому, набирая силу.
Они пели, отдавшись словам и мелодии, забыв о дне сегодняшнем, о войне и горе. Они пели, расправляя свои души, наполняя их любовью к своей горькой родине, к жизни, ко всему миру.
Дверь распахнулась, в ней появились еще несколько человек, услышавших песню с улицы. Гости садились по лавкам, сбрасывали полушубки прямо на пол и подхватывали:
– Ой ты степь широкая, степь раздольная.
– Нет, – думал Булай – не бывать такому, чтобы мы пропали. Не сломаемся. Любую беду победим.
45
Чудотворная
В конце мая, когда лес оделся в белые облака дикой черемухи и калины, когда радостными песнями птицы сообщили о появлении первых птенцов, Дмитрий увидел на лике Богородицы слезы. Благодатный мирр стекал по иконе двумя заметными, наполненными струйками.
– А чья это икона – вдруг пришла в голову мысль – кто ее сюда принес?
Оказалось, никто из поселковских этого не делал. Сама обрелась?