Из окружения выходили без боев. После того, как немцам всыпали под Сталинградом, он начали отвод войск из ржевского выступа. Надо сказать, сделали они это мастерски. Наши части не сразу распознали, что в немецких гарнизонах и окопах больше никого нет. Не верилось как-то после полутора лет партизанской войны. Потом, однако, разведка окончательно убедилась, что враг отсутствует, и началось ликование. Через день примчались танки с той стороны фронта, которого уже не было, и началось братание. Потом получили приказ двигаться к Можайску, а из него грузовиками довезли до Лобни, погрузили на баржи и отправили в Рыбинск на переформирование. Среди партизан ходили слухи о том, что им грозят суровое наказание за то, что не вышли из окружения. Но особые отделы работали быстро, допрашивали конвейером и почти никого не арестовывали. Севка же был представлен к Ордену Красной Звезды и в качестве довеска получил увольнительную на родину.
Ноги сами несли Булая к родному гнезду, к родителям. Он даже не захотел забежать по пути к сестре, успокоив себя соображением, что наверняка она с мужем сейчас на работе и торопил ноги вдоль по Пушкинской, которая выводила на тракт к поселку. Вдруг в сердце его что-то екнуло. Он миновал домик Насти. Небольшой, скромный дом стоял в стороне от дороги, заслонившись яблоньками и вишнями старого сада. На калитке наброшена лишь проволочная петля – открывай, заходи. Севка поколебался секунду, затем сбросил петлю, с громко бьющимся сердцем прошел сад и взбежал на чисто вымытое крылечко. Постучал кулаком в дверь, подождал. В доме ничто не шевельнулось, и он уже решил было, что там никого нет. Однако через некоторое время послышался шорох, затем неспешное шарканье ног. Дверь приоткрылась, и он увидел лицо тетки Анны. Она внимательно, неузнавающим взглядом оглядела Булая и уже хотела что-то спросить, как вдруг в глазах ее появился огонек:
– Севушка, неужто ты?
– Я, тетя Анна. Вот в увольнительной…
Дверь широко распахнулась и тетка Анна, шагнув через порог, прильнула к Булаю. Она стояла молча, сжимая его руку. Он тоже молчал. Потом она отстранилась и потянула его в дом.
– Пойдем, пойдем мой дорогой.
Посадила его в красный угол, стала растапливать самовар, а сама говорила монотонным, тихим и теплым голосом.
– Заждалась я тебя, мой милый и Настенька заждалась. Когда между вами случилась беда, она сильно переживала. Думала я, что из сердца тебя выбросит. Уж долго молчала, долго плакала. Не прощается то, что ты сделал Севушка, понимаешь? А потом, перед отъездом на фронт она увольнительную получила и ко мне прощаться приехала. Года тому еще нет. Сказала мне, что тебя с фронта ждать будет. Вот какая у меня дочка. Маленькая, слабенькая, а слово свое держит. Она ведь и у родителей твоих была, адрес спрашивала. А они, бедные и сами ничего не знают. Теперь ты явился, вот какая радость у них.
– Они и не знают еще, что я приехал. Я только с вокзала …
– Ой, что же это я тебя морочу. Сейчас чайку попьешь, и беги к ним. А со мной потом, потом… Придешь, я чаю, в гости?
– Обязательно, тетя Анна.
– Что-то я недогадливая стала. Тебе про Настеньку рассказываю и не спрошу, может ты уж и забыл ее. Может оженился вдругорядь?
– Что Вы тетя Анна, нельзя же одни и те же ошибки повторять. Я перед вашей дочерью очень виноват. Но больше ее обижать не хочу.
– Ну, давай милый, бери чашку. У меня и медку припасено, еще с прошлой осени. Отец твой баночку подарил. Лето-то цветоносное было, с медом он оказался.
– Адрес Настенькин есть у Вас?
– Есть милый, есть. Она ведь медсестричкой в госпитале служит. В Сталинграде была, в самый ужас попала, но Бог миловал. Сейчас где-то там, рядом с Волгой их часть стоит. Ведь так подумать – и недалеко совсем – сел на пароход в Нижнем и доплыл за день-два. Только война не пускает.
– Тетя Анна, спасибо за чаек, побегу к своим. А к Вам позже приду.
– Беги, сынок, беги. Как они тебя заждались.
Севка шагал по родной улице поселка в свете полуденного солнца, радостно приветствуя в сердце каждый дом, каждую знакомую ветлу. Улица была пустой, всех жителей позвала весенняя работа – кто на полях, кто в огороде. Редкие бабы на своих огородах примечали фигуру в военной одежде, распрямлялись над грядками, и приставив ладошку козырьком ко лбу разглядывали пришельца. И никто из них не узнал своего соседа и земляка. Лишь одна Лизка Петрунина, пожевав губами, сказала: