55
Данила Булай и «Спринтер»
Их встречи становились все продуктивнее. Долго державшаяся в душе Данилы настороженность и неприязнь стали постепенно рассасываться. Деркач работал добросовестно и вел себя так естественно, будто не было на нем пятна предательства. Булай вырос в глубокой российской провинции, где нравы всегда были просты. Мальчишки играли в войну, готовились пойти в армию, и предательство было для них последним делом. Из военных историй в округе было известно о героях, портреты которых висели на центральной площади города, да еще молва доносила слухи о нескольких дезертирах, якобы сидевших до конца войны в подвалах собственных домов. Но о перебежчиках на сторону врага даже и слуху не было. Зато прямо за воротами городского кладбища возвышался памятник над военной братской могилой. Еще мальчишкой Данила познал чувство гордости за этих павших, и готовность, если надо пойти их путем.
Поэтому он пытался понять, что же кроется в душе Николая за его внешне легкой манерой поведения. Не верилось, что все так просто. И однажды Деркач, видимо приметив огонек особого внимания в глазах Булая, сам начал разговор:
– Все понять меня хочешь, Данила. Вижу, вижу. Только для чего? Пронять, чтобы простить? А Иисус Иуду простил? Все грехи прощаются, кроме предательства. Знаешь, какое у предателя состояние души? Состояние ужаса. Язык будто сам по себе говорит, тайны государственные выдает, а душа на него в холодном ужасе смотрит и кричит: ты что делаешь, негодяй?!
– Это какое-то раздвоение личности.
– Не знаю, как это называется. Не могу даже тебе объяснить, как предательство происходит. Для меня это было похоже на обвал. Знаешь, в обрыве сначала горсточка песка посыплется, за ней побольше, а потом целая махина вниз ухнет. И ты уже ничего не можешь сделать.
Когда я в себя пришел, стал в Гамбурге в нашу церковь ходить. Как тяжело мне было первый раз перекреститься! Только тут я понял: меня ведь кто-то невидимый за руку держит! И стал я потихоньку понимать, что этот невидимый и к моему предательству отношение имеет.
Ведь и правда, предательство – это великий грех. А кто у нас грехами распоряжается?
Стал я свой грех отмаливать, исповедоваться, причащаться. Священник серьезный мне попался, отец Дорофей. Не стал особенно утешать, сказал только – все в твоих руках. Господь любой грех простить может, но для этого каяться нужно всей душой, по-настоящему. А я уж созрел для покаяния – в нашей работе это называется кризисом личности. По ночам не сплю, тоска черная гложет, в голове самые страшные мысли. В какой-то момент дошел до края, стал подумывать о том, что бы с этой жизнью покончить. Тем более пистолет есть. Сижу по ночам на постели, от душевной боли раскачиваюсь и думаю: как лучше – в рот ствол вставить, или в сердце пальнуть? Но отец Дорофей меня насквозь видел. Понял, куда я собрался и о последствиях предупредил: Господь самоубийц не принимает, будешь на том свете со своей тоской веки вечные тосковать. И посоветовал хотя бы на время из Германии уехать, сменить обстановку. Я к тому времени с БНД завязал, да и они во мне разочаровались. Советником я оказался никудышным. Отпустили меня, и я уехал в Черногорию, на берег моря. Черногорцы народ простой, душевный, живут небогато и это хорошо. Нет там страшных земных страстей, которые вокруг богатства разгораются. Хотя контрабандистов полно. Сигареты и виски через границу таскают. Но у этих свой мир. Пожил я там полгода, в себя пришел. Море день и ночь в ушах шумит, убаюкивает. Чайки кричат, рыбаки на баркасах песни поют. Солнце ласковое светит. По вечерам в таверне местные жители вино пьют, беседы свои неспешные ведут. Покой, тепло, уют. Пожил я так, а потом опять затосковал. Из другого мира я приехал, другой жизни снова захотел. Залежался, стал от безделья дуреть. Снова в Германию вернулся, но чувствую, что грех как давил камнем на душу, так и давит. Тогда я понял, что одних молитв мало, стал дело готовить. Задумал сам к вам явиться, да ты меня опередил.