Окоянов и до войны не отличался особой ухоженностью, а теперь и вовсе поник. Зимой его вид был особенно печален. Маленькие деревянные домики словно съежились и нахохлились от холода. Их оконца напоминали помутневшие глазки замерзающих птиц, заборы покосились, тротуары не чистились, и ходить можно было лишь по укатанным санями дорогам. Над городом висела тишина, нарушаемая карканьем ворон. Но как ни печален был вид родного города, Севке было в нем хорошо. Он отдыхал душой, забыв на время о пронесшихся в его жизни вихрях войны.
Месяц прошел и Булай получил в военкомате направление на артиллерийские курсы в Гороховецкие лагеря, неподалеку от Горького.
По прибытии на новое место службы, Всеволод стал преподавать курсантам искусство стрельбы из полевых орудий, в том числе и из своих любимых ЗИС-3. Жизнь в этих старых лагерях была налаженной и текла по привычным рельсам. Война отодвинулась сначала к границам, а потом перекатилась и через них, напоминая о себе лишь сводками Совинформбюро да постоянными разговорами сослуживцев. Севка стал привыкать к новой жизни, а раны его мало-помалу затягивались. Молодой организм брал свое и ближе к весне он уже ощущал в себе способность снова воевать. Связи со своей батареей он не прерывал и из редких писем знал, что она воевала где-то в Карпатах.
Летом желание вернуться на фронт его одолело. Он написал сначала один рапорт, затем второй и неожиданно получил разрешение. Как он узнал позже, наши войска понесли большие потери при освобождении Венгрии и потребовались опытные командиры.
Снова застучали колеса военных поездов, целую неделю с пересадками приближавших Булая к своей части. Теперь за окнами вагона тянулись невиданные раньше Севкой заграничные пейзажи. Хотя война прошлась по венгерским городкам и деревенькам своей беспощадной рукой, такого разорения как в России не было видно. Аккуратные домики в белой штукатурке, ровные мощеные дороги, ухоженные сады и поля, крестьянские повозки на резиновом ходу – все говорило о другой, более благополучной и сытой жизни.
Севка глядел на эти картины и думал: «Зачем вы к нам – то полезли от этого благополучия? Чего вам не хватало, земли, богатств наших? Пограбить хотели? Он вспоминал картины разрушенной, и сожженной родной земли и на душе саднило от того, что его народу приходится платить такую непомерную цену за чужую жадность и жестокость. Душа его не наполнялась ответной злобой, но он хотел одного – чтобы война больше никогда не повторилась.
Булай нашел свою часть в районе Дебрецена, когда разворачивалась знаменитая Дебреценская операция. Теперь ему поручили командовать дивизионом истребителей танков 7-го гвардейского механизированного корпуса. Дивизион состоял из двух артиллерийских батарей, отделения противотанковых ружей и взвода поддержки пехоты.
Армия сильно изменилась за прошедший год. Настроения среди солдат были не такими, как под Курском. Тогда можно было увидеть стиснутые зубы и обращенный внутрь взгляд людей, решивших стоять насмерть. Теперь война выкатилась за пределы родины, и это принесло атмосферу подъема. Горизонт просветлился. Каждый знал – мы победим, совсем немного осталось. Стало больше дисциплины, дерзкого напора и умелой боевой хватки. Армия научилась и воевать и побеждать. Она наполнилась духом скорой победы.
Начала наступления ждали с затаенным волнением – будет сделан еще один рывок к концу войны. Солдаты хотели одного – дойти до Берлина и поставить точку. И хотя до Берлина было не близко, они уже шли по Европе, по той территории, в которой окопалось гнездо фашизма.
Дебреценская операция планировалась Генштабом как важный стратегический маневр – она открывала дорогу на Вену.
Немцы и мадьяры также готовились к сражению. В Венгрии и Восточной Австрии размещалось большое число немецких военных заводов, а также два последних источника нефти: в районах Надьканижа и Вены. Гитлер решил, во что бы то ни стало сохранить за собой эти мощности. Он еще надеялся остановить Красную Армию. Сюда в течение сентября из Германии, Франции, Италии и Греции было переброшено до двадцати пяти дивизий. Боевой дух у них был довольно высокий – солдатам вермахта теперь вместо призывов к скорой победе вбивались в голову призывы стоять насмерть. И они сражались упорно, цепко и смело. Случаев панического бегства, потери управляемости войсками почти не было. Мадьярские дивизии мало в чем уступали им по боеспособности. Булай не мог понять, что руководит венграми в этом аду. Почему они готовы сражаться до последнего за чужие интересы?