Виктору нравилась эта молодая женщина с густой рыжей гривой, голубыми глазами и веселым нравом.
– Я дочь трудового интернационала – смеясь, говорила Дарья о себе. – Бабка по маминой линии еврейка, а отец латыш. Оба у пана Яблоньского служили. Дед лесником, а бабушка экономкой. Бабуля по папиной линии русская, а дедуля хохол. Они пролетарии в первом колене, в город из деревни пришли. Здесь на кожевенной фабрике и познакомились. А о других предках даже и вспомнить трудно – так они перемешались. Через Гродно какие только войска не проходили. И французы, и немцы и русские и всякие литовцы с латышами. А войска они и есть войска. Одной рукой убивают, а другой детей зачинают.
Даша оказалась веселым и очень жизнестойким человеком. Она обладала каким – то удивительным даром решать жизненные проблемы без метаний и переживаний. Несмотря на голод, в ее доме всегда имелся кусок хлеба и картошка, трещали в печи березовые дрова, кипел самовар для заварки зверобоя под чай с сухариками. Виктор вскоре понял, почему это так. К Дашутке словно к магниту тянулись люди. Ее белозубая улыбка и способность успокоить любого, напевная веселая разговорчивость, умение сопереживать нужны были людям. В дом часто заходили близкие и далекие знакомые, советовались, жаловались, звали на «помочи» и она никому не отказывала. Заодно кто-то приносил несколько картошек, кто-то пару поленьев, а кто и самогону. Для Виктора конспиративная квартира была очень удобной. Едва ли кто обратит внимание на посетителей, если сюда постоянно тянутся люди.
На первой встрече Андрей, поджидавший Уварова у Дарьи, познакомил его с сестрой и присутствовал при установочной беседе.
Виктор рассказал Даше о том, для чего нужна квартира, какие будут способы ее оповещения при приходе подпольщиков, и как себя вести в неожиданных ситуациях.
Дарья смотрела на молодого, поджарого чекиста с серым, мягким взглядом, внимательно слушала его хрипловатый голос и иногда едва заметная улыбка мелькала на ее лице. Виктор понравился ей, а военная жизнь не располагала к длительному затягиванию отношений. Над городом висели страх и смерть. Время сгустилось и стало предельно сжатым. Один день проживался как неделя, неделя – как месяц. Люди воспринимали возможность существовать совсем по-другому, чем в мирные времена и приближали любую возможность хоть маленького счастья по мере своих сил. Во второй приход, когда Уваров проводил Андрея, и сам собирался покинуть дом, Даша вышла из своей комнаты, где по уговору пережидала беседу, и не глядя на Уварова, тихо спросила:
– Может, останешься?
Всем своим чекистским опытом Уваров был приучен к тому, что сближение с женской агентурой является делом запретным и нежелательным. Но на дворе была война, а ему только стукнуло 30 лет. Даша, запала ему в сердце с первой минуты знакомства уже не шла из головы. Он пришел в ее дом со сладким предчувствием свидания и тело его, стосковавшееся по женскому теплу, властно требовало перешагнуть через привычные правила работы. Теперь он увидел, что и Даша дорожит каждой минутой.
Что-то горячее разлилось в его груди. Виктор обнял девушку и стал целовать ее страстно, безудержно, теряя память.
Когда на утро он покинул ее дом, в душе его царило ликование и радость жизни. Его переполняло чувство любви и страсть борьбы.
– Врешь, не возьмешь – думал он о фрицах, вспоминая своего любимого киногероя Чапаева.
18
Данила Булай и «Спринтер»
В Гамбурге уже много лет жил «Спринтер», он же бывший полковник ПГУ КГБ Николай Деркач, сбежавший к противнику еще во времена «перестройки». Как показало расследование, предательство внешне имело вульгарную и незатейливую подоплеку. «Спринтер» имел в консульстве собственную служебную кассу, в которую по локоть запустил руку. Должок был, видно, солидный и он имел глупость обсуждать проблему с женой в квартире, оборудованной немцами подслушивающей техникой. Дело кончилось тем, что на него вышла немецкая контрразведка и попросила его оказать помощь в ответ за неразглашение содеянного греха. Деркач дал слабину и согласился. Несколько месяцев он тайно сотрудничал с БФФ, выдал все, что знал, но потом нервы не выдержали и он перебежал на ту сторону. Позже резидентуре стало известно, что у предателя были и другие мотивы. В ту пору к Деркачу стал наведываться новоявленный посланник «незалежной Украины» в Бонне Мыкола Бондарь и агитировал переходить в «украиньску виру». Разговоры сопровождались и большим количеством архивных материалов о «геноциде украинцев» в тридцатые годы, об «освободительном движении» во время Второй Мировой войны и так далее. Деркач к такому напору готов не был. Где-то в глубине души заиграла украинская бандура, пролились горькие слезы и он растаял, хотя по утверждениям хорошо знавших его сотрудников был человеком твердым. Многие подробности его измены остались неясными, но выявился любопытный факт – к украинским националистам он, в конце концов, так и не примкнул, остался в Германии сам по себе. Но здесь его жизнь не задалась. Поначалу Деркач работал по договору с немецкой разведкой в качестве советника. Но затем немцы стали предъявлять к нему претензии – советник был по каким то причинам не очень полезный. Похоже, не все выдавал, что знал. Настал день, и его выпустили на вольные хлеба с весьма скромной пенсией.