– Ложись рядом» – послышался голос из склепа.
Фельдмаршал не знал, что тот, кого он ненавидит, находился в сумеречном состоянии психики. По ночам Адольфу мерещился белый, обжигающе-холодный снег. Он нагишом падал в этот снег и кричал от ужаса, чувствуя, как ледяные иглы проникают в его тело. Потом, когда он приходил в себя, он понимал, что никогда больше не сможет наслаждаться видом заснеженных гор, видом покрытых снегом лесов, потому что он ненавидит этот снег, он не в состоянии его видеть. Адольф прижимал с себе Еву и хотел ее тепла. Он стремился проникнуть в нее, но ничего не получалось, и он жадно и слюняво вылизывая ее тело, заставлял мочиться себе на лицо. Его сотрясала нервная дрожь, доходящая до конвульсий. Адольф видел в свете ночника лицо Евы, оно было напряженным и испуганным. Ее парализовал страх. Однажды утром она не вышла к завтраку. Когда он послал за ней адьютанта, тот вернулся бледный как полотно, и прерывающимся голосом пролепетал, что госпожа Браун не дышит. Адольф завыл как собака, и бросился в спальню. Ева приняла сверхдозу снотворного, но врачи спасли ее.
37
Уваров и Тиль
Тиль старался не смотреть на Уварова. Тот неузнаваемо изменился. Его лицо покрылось синеватой бледностью, спазмы желваков проявились буграми, глаза светили из темных глазниц лихорадочным блеском, обрубленная рука не разгибалась и торчала культей вперед.
– Мы с Вами понимаем, что Вы уже не жилец. Вы восходите на небо и ничего с Вами поделать нельзя. Единственное, что я могу Вам предложить, это облегчить Ваши страдания. Вы выдаете свой источник информации, а я в благодарность за это приказываю Вас расстрелять. И вместо страшных мук Вы отправляетесь в путешествие к своему православному богу, на какую-нибудь ангельскую должность.
Виктору было очень трудно говорить. Боль сковывала тело, нестерпимо жгло отсеченную руку, разбитый рот не позволял выговаривать слова. Но он все-же нашел в себе силы, чтобы прошепелявить:
– Как же меня за предательство назначат на такую должность? Или Вы забыли заповедь «не предай» и «кто умрет за други своя»?
– Да, спорить с вами трудно. Наши философские взгляды далеко расходятся.
– Философские? Я подпольщик, а Вы палач.
Тиль побледнел от ярости. Нос его заострился, глаза сверкнули.
– Палачи Вас ждут в подвале.
– В подвале меня ждут нелюди. Они от запаха крови пьянеют. А палач – это Вы. Начали, наверное, с гитлерюгенда, а превратились в убийцу. Все арийские сверхчеловеки – убийцы. Вы раса убийц.
Бледный от бешенства Тиль вызвал дежурного.
– В подвал его. Применить крайние меры дознания. Но не доводить до смерти. Головой отвечаете.
Гриц и Сашко играли в карты при свете тусклой лампочки. На бетонном полу подвала поблескивали лужицы воды, видно, его только что мыли. Увидев Виктора, они заулыбались.
– Вот и наш воспитанник пришел – ласково сказал Сашко – смотри, какой красивый. Только ручки у него не в порядке. Одна на другую не похожа.
– И вправду, не похожа. Под трамвай, что ли попал – сказал Гриц, и оба захихикали. – А что велел господин офицер?
– Пытать до предела, но не убивать – сказал дежурный.
– Это хорошо. Хоть поработаем от души. Значит так, воспитанник: нам нужны только фамилии, клички и адреса. Мы тебя будем пытать, а ты нам будешь их называть. Если думаешь, что не будешь – то ошибаешься. Ну, давай Гриц, сначала уравняем ему ручки.
Виктора снова поставили на колени перед скамьей, Сашко схватил его левую руку и крепко прижал к поверхности скамьи. Гриц снял со стены топор на длинной ручке, поднес его к лицу Уварова.
– Ну, как, будем говорить?
Уваров не отвечал, только закрыл глаза.
Гриц сильно размахнувшись топором, отсек кисть.
Боль прожгла Виктора. Он конвульсивно дернулся, но нашел в себе силы поднять голову. Взглянул на лежащую на полу, окровавленную кисть и смог думать только одно: «Господи Боже, помоги!» Каким-то чудом он не терял сознания.
Гриц перетянул культю проволокой.
– Так, москалик – сказал Сашко – пора тебе начать рассказывать свою историю. Если ты не согласен, тогда будем отрубать тебе ноги.
Уваров молчал, он находился на грани потери сознания.
Его положили на широкую скамью. Правую ногу привязали к скамье проволокой, левую со скамьи сбросили.
– Ну, что Гриц, с одного раза отрубишь? – спросил Сашко.
– Вот тоже мне диво. Чего тут особенного? Конечно, отрублю. Только скушно мне. Совсем москалик с нами не говорит. Что мы, мясники, чтоб свинью без разговоров колоть?