Но я одернул себя: нельзя. Сейчас она плотно занята моими дочками, обсуждает с ними кружева и бархат.
Умница моя. Я невольно улыбнулся, вспоминая, сколько такта и женской мудрости ей потребовалось. Ведь поначалу и Анна, и Елизавета встретили новую папину фаворитку в глухие штыки, видя в ней угрозу памяти их матери. Но Маша не стала плести интриги. Своим мягким нравом, искренностью и безупречным вкусом она сумела найти к ним ключик. И теперь они щебечут над выкройками платьев, как лучшие подруги.
Дом. Мой настоящий дом. И я сделаю всё, чтобы никто и никогда не посмел его разрушить.
Глядя на закрывшуюся за дочерьми дверь, я задумчиво потер подбородок. Если Мария Дмитриевна таким изящным, истинно византийским маневром подбирается к теме нашего возможного замужества, действуя через дочерей — что ж, она, безусловно, мудрая и дальновидная женщина.
Но не сказать, чтобы подобные методы мне сильно нравились. Как бы тонко ни плелись эти шелковые сети, любое давление вызывает у меня рефлекторное отторжение. Это решение — впустить кого-то в свою жизнь на равных правах — я должен принять исключительно сам. По собственной воле. Без хитростей и чужих сценариев.
— А я, батюшка, останусь с тобой, — вдруг раздался тихий, серебристый голосок.
Ко мне неслышно подошла Наташенька. Она доверчиво прижалась ко мне, обхватив тонкими ручками, и от этого простого, искреннего жеста в груди стало настолько невыносимо тепло и уютно, что я почувствовал, как по небритой щеке предательски скатывается горячая слеза.
Выжила. Выжила девчонка, кровинка моя!
До сих пор, вспоминая те страшные дни, я холодел. Никто не мог дать гарантий. Я сам не понимал, что именно ее спасло: то ли мои отчаянные попытки применить знания из будущего в этом веке мясников, то ли неустанные, исступленные молитвы, то ли невероятная жажда жизни в этом хрупком тельце. Но она вытащила свой счастливый билет. И теперь, слава богу, на ее личике начали проступать чуть заметные, робкие мазки розового румянца. Хотя она всё еще оставалась такой же прозрачной, невесомой худышкой, как и во время той проклятой болезни.
— Ну, раз они все разбежались по своим девичьим делам, то, выходит, тебе одной всё достанется… — ласково улыбнулся я, бережно, словно хрустальную вазу, усаживая дочку к себе на колени. — Готовься слушать от меня новую сказку.
Ее глазки радостно вспыхнули, но вдруг она нахмурила тонкие бровки и остановила меня жестом маленькой хозяйки.
— Подожди, батюшка! Надобно сперва кликнуть твоих писарей. Негоже, чтобы сказка эта не записанной осталась. А то потом осерчают на меня и сестрицы, и племянник мой, что я одна всё услышала, — совершенно деловитым, рассудительным тоном, забавно контрастирующим с ее кукольным личиком, выдала Наташа.
Я рассмеялся, откинув голову.
— Распоряжайся, царевна! Как скажешь, так и будет!
— Ну какая же я, батюшка, царевна? — она поправила кружевной воротничок, смешно вздернув носик. — Я — Великая княжна.
Я заглянул в ее чистые, глубокие глаза, и улыбка моя стала мягкой, как воск.
— А для меня, девочка моя, ты даже не царевна. Для меня ты — самая что ни на есть императрица сердца моего.
Я отшутился, но голос мой дрогнул. В ответ на эти слова она бросилась мне на шею с такими нежными, крепкими обнимашками, от которых прорвалась уже не одна слеза, а сразу несколько. Я прижал ее к себе, зарываясь лицом в пахнущие детским мылом и травами волосы.
Приятно, черт возьми. Ради таких мгновений и стоило ломать хребет самой Истории.
Кронштадт.
1 сентября 1725 года.
Ледяной балтийский ветер рвал полы тяжелого суконного камзола, бросал в лицо мелкую соленую морось, но я даже не щурился.
С застывшим, строгим лицом, возвышаясь над толпой сановников, я стоял на помосте. Рядом со мной, вытянувшись в струну, затаив дыхание, стоял Наследник. Сегодня мы принимали экспериментальный шлюп.
Для непосвященного взгляда это был просто небольшой, хищно скроенный корабль. Но этот «малыш» был способен огрызаться так, что мало не покажется никому: на его борту щерились черными жерлами сразу шесть тяжелых карронад. А на носу и корме покоилась главная тайна Империи — два экспериментальных нарезных орудия. Созданные по принципу уже взятых нами на вооружение егерских штуцеров и продолговатых пуль к ним, эти пушки были способны посылать снаряды на немыслимую для этого времени дистанцию, да еще и со снайперской точностью.
Но главное инженерное чудо заключалось даже не в калибрах. Днище корабля тускло горело в пасмурном свете. Обшивка была выполнена из меди.