Так что проблемы есть и большие, но тот случай, когда имеются сложные, но решения. Работать засучив рукава и все будет.
На этот раз к подсчету статистики мы подошли не с парадного входа, а с черного. Использовали косвенные методы. Считали не только по сказкам губернаторов, но даже по мельницам: брали объем вырабатываемой муки и высчитывали, сколько ртов в трех близлежащих селах эта мельница может прокормить.
Но главным прорывом стали церковные данные — метрические книги и исповедные росписи. Раньше этот важнейший источник при ревизиях почему-то игнорировался. Возможно, попы просто саботировали работу светских чиновников. Зато теперь они вдруг начали помогать, да так бойко, что перья скрипели.
Ларчик открывался просто: Феофан Прокопович, верный рупор моих реформ, начал жестко выстраивать свою команду. Выражаясь языком моего родного времени, сейчас в Синоде и епархиях шла серьезная кадровая чистка. А священнослужителям ничто человеческое не чуждо: всем хочется возвыситься. Или хотя бы остаться при своих. Но архиепископ спит и видит себя митрополитом, простой епископ бьется за богатую кафедру с большим числом приходов. И Феофан этим карьеризмом виртуозно дирижирует.
Да, Тайная канцелярия тоже не дремлет, приглядывая за самим Феофаном, но пока крамолы за ним не водится. Есть у него свои слабости, своя «нравственность», но без жесткой хватки его просто сожрут другие владыки. Особенно после того, как мы разгромили церковную оппозицию, пойдя на открытый конфликт.
Я остановился у окна и снова посмотрел на стол. Сведя воедино муку, росписи попов и отчеты фискалов, я получил реальную цифру. Пятнадцать миллионов семьсот пятьдесят тысяч человек. Мало. Катастрофически мало для такой империи.
Но главная проблема была даже не в этом. Мужская часть этого населения, облагаемая налогом, в ведомостях категорически не билась с реальными сборами подушной подати.
Я резко обернулся. В углу кабинета, замерев серой тенью, сидел Андрей Иванович Остерман.
— Что это? — спросил я, подойдя к столу и с силой ткнув пальцем в итоговые цифры. Я смотрел на вице-канцлера тяжело, в упор, словно котенка макал носом в ту субстанцию, которая должна быть в лотке, а не в тапке.
Остерман только чуть повел бровью. Лицо — непроницаемая маска. У него, как и у других министров, было достаточно времени не просто ознакомиться с моей пространной аналитической запиской по итогам аудита, но и вызубрить ее наизусть.
— Ваше императорское величество, — голос Андрея Ивановича звучал мягко, почти вкрадчиво. — Об этом уже докладывали. Сборы подушной подати по губерниям на данный момент составляют не более сорока долей от положенного. Чаще меньше.
— А ты не перекладывай с больной головы на здоровую, Андрей Иванович! — оборвал я его, опираясь костяшками пальцев о столешницу. — Губернаторы у вас во всем виноваты? Нет, не только они. Всё положение дел в моей империи прямо сейчас основано на тотальной лжи и приукрашивании! Если подушная подать в казну не собирается, значит, с этим нужно что-то делать.
Этот разговор мы заводили уже не в первый раз. Я прекрасно понимал механику процесса. Я знал, почему подать не собирается в полном объеме, и знал, чем хитрые губернаторы перекрывают перед столицей эти огромные недоимки. Жить-то им хочется. Никто не желает повторить участь сибирского губернатора Гагарина, которого мой предшественник вздернул на виселице за казнокрадство.
Поэтому на местах крутились как ужи на сковородке. Где-то втихую завышали сборы с питейных заведений и кабаков. Где-то драли с инородцев двойной ясак пушниной, выжимая местное население досуха. И всё это ради того, чтобы не только набить собственный карман, но и наскрести хотя бы половину от требуемой подати, отправив ее в Петербург красивым отчетом. Система гнила, и этот гнойник нужно было вскрывать.
Самое поразительное в этой гнилой арифметике заключалось в другом. Оказывается, в сенате негласно считалось: если губернатор сумел собрать хотя бы половину положенного налога — он уже молодец. Крепкий хозяйственник. Значит, как-то выкрутился, заткнул дыры, а остальное — ну, дело житейское. Очковтирательство вместо эффективного администрирования.
Я почувствовал, как к горлу подкатывает тяжелая, душная ярость — наследие темперамента Петра. Пальцы сами собой сжались в кулаки.