Мне же нужно было, чтобы внутри державы воцарились мир и экономическое благоденствие. Понятно, что абсолютно идеальной тишины не бывает никогда, всё познается в сравнении. Но если благодаря этой фальсификации мой трон получит новую, железобетонную опору в виде благодарных старообрядцев — я не вижу в этом ничего, кроме блага для государства.
Обелить раскольников было жизненно необходимо. Внедрить в массы нужный нарратив: старообрядцы — верные сыны отечества, просто их, темных и доверчивых, использовали «втемную» коварные шведские агенты.
Пусть народный гнев канализируется правильно. Вот где наш истинный враг. За пределами России. И мы идем за ним.
Создание образа безжалостного внешнего врага — это классическая, проверенная веками методика для консолидации общества. И я прекрасно понимал: то, что нужно было сделать сейчас со Швецией, разительно отличалось от ситуации на юге. И сделать врагом татар не вышло. Сложно в целом воспринимать врагом того, кто далеко и кого бьют войска и в хвост и гриву.
Еще недавно казалось, что наша Крымская кампания — чистой воды политическая авантюра, а не планомерная война, которая окажется для нас более чем победоносной. Поначалу люди в столицах откровенно боялись последствий. Но теперь вся паническая шумиха улеглась.
Крым — он где-то там, далеко на юге. Там, в ковыльных степях, славные русские полки бьют извечных врагов России, а вот внутренним губерниям уже ничто не угрожает. Нет у Крымского хана таких сил, чтобы ответить ударом на удар.
Да что там хан — даже подсознательный страх перед полномасштабной войной с могучей Турцией больше никого не поглощает. Высший свет и простой народ вдруг уверовали в то, что мы побьем кого угодно, причем малой кровью и на чужой территории, а пожар войны никаким образом не докатится не то что до Петербурга, но даже до Москвы.
Крайне опасные ощущения, когда-то нечто подобное сильно вредило героическим воинам Великой Отечественной.
А вот отношение к шведам в обществе было совершенно иным.
Во-первых, сама новая столица Российской империи — блистательный Санкт-Петербург — находилась настолько пугающе близко к шведским границам, что хватило бы и трехдневного форсированного марша, чтобы вражеская армия оказалась на подступах к городу.
Во-вторых, любому мало-мальски мыслящему человеку было понятно: шведы прямо сейчас, скрипя зубами, зализывают раны, чтобы выждать момент и найти повод для новой военной стычки. Я же, опираясь на знания из будущего, знал это наверняка: не прошло бы и пятнадцати лет, как началось бы новое кровавое противостояние России и Швеции. Так зачем же покорно ждать? Зачем играть на шведских условиях и отдавать им право первого хода?
— Ну а если шведы всё-таки дрогнут и побоятся идти с нами в открытую войну прямо сейчас, то под давлением этих «улик» они вынуждены будут пойти на серьезные уступки, — выдавал я геополитическую базу внимательно слушающему Остерману. — Самая главная наша задача на северном направлении — это максимально оттянуть границы Швеции от Санкт-Петербурга. Дать столице стратегическую глубину обороны.
— Этого мало, Ваше Величество, чтобы говорить о справедливой войне. Это все назовут поводом, — тихо, но очень веско обронил канцлер, барабаня тонкими пальцами по столу.
— Мало… Хотя мне все равно, что скажут. Нас обвинят, если это будет выгодно другим даже в том случае, если мы сдадим шведам Петербург.
— Это да… Но просто отодвинуть границу… Этим мы шведского льва не усмирим, лишь разозлим пуще прежнего. Доказательства их вины в покушении на помазанника Божьего должны быть неопровержимы для всей Европы.
— Андрей Иванович, — я хищно улыбнулся и подался вперед. — А ты мне на что? Самый гениальный интриган России — и не найдет изящных возможностей доказать дипломатам в Париже и Лондоне, что шведы — бесчестные злоумышленники и убийцы? Ни в жизнь не поверю. Твоя задача — легализовать эту версию на международной арене. Так что иди и доказывай. А что до силы Швеции. Выбить у них финнов и они сильно ослабнут.
— Буду думать и исполнять, Ваше Императорское Величество, — Остерман склонил голову, пряча в уголках губ тонкую усмешку. Ему бросили вызов, достойный его изощренного ума.
Мы проговорили еще немало, обсуждая государственные дела. Ужин растянулся так надолго, что свечи в канделябрах успели оплыть наполовину. Выпив за вечер три чашки крепчайшего чая и еще две чашки черного, как деготь, кофе, я уже всерьез опасался, что до утра не сомкну глаз. Нервы звенели, как натянутые струны.