Все эти нескончаемые пляски, разухабистые песни и пьяные свадебные гуляния изрядно вымотали меня. Я сбежал сюда, в полумрак кабинета, чтобы выкроить хотя бы пару часов благословенного уединения.
Хотелось просто побыть в тишине, а может, и вдумчиво почитать скопившиеся бумаги. Например, пухлую папку с предложениями по вероятной, и весьма скорой, войне с Османской империей. Документ этот поступил от военного министра, князя Михаила Михайловича Голицына.
И всё бы ничего, но я ждал, что этот стратегический план поступит не лично от него, а от Генерального штаба, который я с таким трудом учреждал именно для подобной системной работы. Но Штаб медлит, утопая в бумагах. И за это, несмотря на все былые заслуги, и даже если предложения по войне с османами окажутся поистине гениальными, Голицын всё равно получит от меня жесточайшую выволочку. Мои поручения нужно исполнять в точности и быстро. Системный подход важнее озарений одиночек. Если сроки не уточнены, выполнять надлежит немедленно, а если назначены конкретные даты — расшибись, но успей.
Я поднял тяжелый взгляд на вошедшего генерала, главу Тайоной канцелярии:
— Я вызвал тебя, Антон Мануилович, потому что вот о чем думаю… Цесарцы, то бишь Габсбурги, нам сейчас крайне нужны. И мы обязаны досконально знать, что они готовят, и с чем именно пожаловал в Петербург новый австрийский посланник. Я держу его в приемных, всё ещё никак не даю аудиенции только потому, что ты до сих пор не предоставил мне точных сведений! Или хотя бы железно обоснованных предположений: с чем они приехали? Где та малая уступка, на которую они легко согласятся, и где то большое, главное, чего они будут стараться от нас добиться? — голос мой лязгнул металлом. — Тут ты плохо сработал. Напои австрийцев, прослушай их, девок подсунь. Работай! Результат мне нужен, России нужен.
Девиер заметно насупился. В тусклом свете свечей мне на какой-то миг показалось, что грозный начальник тайной полиции способен прямо сейчас расплакаться от обиды. В последнее время у него появилась странная, почти болезненная черта: любая критика, прозвучавшая из моих уст, воспринималась им не просто остро, а с надрывом. Словно он — прилежный мальчик, который днями и ночами зубрит уроки, до блеска убирает свою комнату и лезет из кожи вон, лишь бы строгий родитель похвалил его. А родитель берет и сходу находит, за что жестко отчитать.
Разумеется, нигде и никогда больше, ни с кем из придворных, подобных эмоций Антон Мануилович не проявлял. Напротив, за пределами моего кабинета он славился исключительной, ледяной принципиальностью, жесткостью, а для многих — и откровенной жестокостью. Хотя я, по правде сказать, в чрезмерной жестокости уличить его не мог.
Пытки? Ну так пытают сейчас все, повсеместно и в любой «цивилизованной» европейской стране. Век такой. К тому же, сам факт того, что в застенках Девиера могут вздернуть на дыбу и сделают это профессионально, часто побуждает людей говорить без всякого физического принуждения. Они сами выкладывают всё то, чего от них добивались бы каленым железом. Этот страх работает как лучшая профилактика государственных преступлений. Люди до дрожи в коленках боятся сделать что-либо дурное против короны, только бы не попасть в подвалы к Девиеру — «жестокому жиду», как вполголоса, за спиной, мило именуют его некоторые мои верноподданные сановники.
Я смягчил тон, переходя к сути:
— Работаем, Антон Мануилович, над тем, чтобы сорвать тайные поставки вооружения от французов туркам. Жду от тебя предложений: как именно ты будешь это делать. Включай голову. Можешь с кем-то посоветоваться из своих людей, но втемную — не называя ни конкретных государств, ни направлений. Просто обрисуй им задачу в общих чертах, пусть ищут решения.
— Уже, ваше величество. Люди при Людовике есть, доложу позже, когда сведения первые придут. Не более месяца, ваше величество.
Я постучал пальцем по столешнице, чеканя слова:
— Это хорошо. Но именно Людовик сейчас будет и в Польше и в Швеции и у турок супротив нас. Деньги на Францию у тебя есть, полмиллиона. В карман ты себе не положишь, я это знаю, и другим украсть не дашь. Этого бюджета с лихвой хватит, чтобы с потрохами купить хоть первых министров короля Людовика, а уж тем более — его жадных до сверкающего сорок-любовниц. Действовать нужно тонко, ни в коем случае не выдавая прямой интерес России. Работай через подставных лиц. А лучше всего — проворачивай всё втемную и спихивай подозрения за срыв поставок на Пруссию или ту же Австрию.
То, что большая европейская политическая игра уже началась, и я стал тем, кто сделал на этой шахматной доске первые, самые дерзкие ходы — неоспоримый факт. Настоящая война ведется ведь не только на залитом кровью поле боя. Величайшие войны выигрываются в тиши кабинетов, задолго до того момента, как они вступают в острую, свинцовую фазу. И вот эту, самую главную, предварительную победу должен одержать не фельдмаршал Ласси, не князь Голицын и никто другой из прославленных русских полководцев.