— Всё, остаётся только ждать, когда прибудут мастера из Северной Италии. Может быть, хоть у них что-то получится, — в раздражении бросил я, окончательно выбраковывая всю партию ассигнаций, которые мне предоставляли уже в пятом или шестом виде.
Я взял один из уцелевших листов, поднес его к свету, падающему из высоких свинцовых окон.
— Да, тиснение тут есть. Гербовая печать — тоже. С ними еще ладно, допустимо, хотя можно и лучше. Но водяные знаки у нас решительно не получаются! А ведь я доподлинно знаю, что в Северной Италии их ставят уже больше века! Так что попробуем всё же сперва сделать надежные деньги. Такие, чтобы они при первом же обращении в потных купеческих руках не рассыпались на волокна, да чернила чтобы не смазывались. А уж потом будем вводить их в оборот по всей империи.
Я тяжело вздохнул, чувствуя, как пульсирует жилка на виске. Настроение было ни к черту.
— Все свободны! — резко бросил я, отворачиваясь к окну. — И готовим трехмесячные отчеты по работе министерств. Бестужев, поторопи всех министров. Не будет на следующей седмице, не будет у меня этих министров.
Стоявшие у дверей вице-канцлер и министр экономики удивлённо переглянулись. Слишком легко сегодня они отделались. Никто по мордасам не отхватил, красного словца я не задвинул, по матушке не послал. Словно бы и не совещание по экономике было, а дружеская посиделка.
Послышался легкий шелест дорогого сукна и шелка — они не привыкли к тому, чтобы государственные совещания у Императора заканчивались так быстро и обрывисто. Но спорить не посмели. Отвесив глубокие поклоны, сановники бесшумно попятились к выходу и скрылись за тяжелыми резными дверями.
Как прикажете заниматься государственными делами, мануфактурами и бюджетом, если в голове, словно заевшая пластинка, крутится только одно?
«Нет. Вот так я не хочу быть твоей женой. Лучше быть в рабах постельных, кукушкой ночной… Но если уж женой, то по любви, а не по принуждению! И не буду… не буду…»
Эти слова прозвучали с прекрасных уст Марии Дмитриевны еще вчера, но до сих пор жгли меня каленым железом. И для меня, признаться, это было сущим ударом. Ударом под дых. Таким, который сейчас я никак не мог пережить в себе, чтобы не сорваться и не пойти объясняться снова.
— Ну тогда и ступай прочь! — в сердцах выкрикнул я ей тогда, ударив кулаком по стене.
А что ещё я мог ответить? Я чувствовал, как впервые меня в этом теле и в этом высочайшем статусе если не унизили, то нагло пошли поперёк моей воли. А ведь я тоже человек. И, чего уж греха таить, я тоже упиваюсь этой безграничной властью монарха, стараясь только лишь не забывать о том, что эту самую власть нужно еще и постоянно подтверждать жесткими действиями.
Свою строптивую женщину я вчера прогнал прочь из покоев. Но от этого мыслей о ней стало только больше. Как тут поступить? Кардинально рубить сплеча, по принципу «с глаз долой — из сердца вон»? Отправить Марию куда-нибудь подальше, в дальнее имение или монастырь, чтобы и соблазна у меня не появлялось бросить все государственные дела и поехать вслед за ней?
Я резко развернулся, вышел из просторного кабинета и, кивнув вытянувшимся во фрунт гвардейцам у дверей, быстрым шагом направился по длинной анфиладе дворца в свои личные покои.
Там, на прикроватном столике, в свете мерцающего канделябра меня ждал недавно привезенный сатирический роман Монтескьё — «Персидские письма». Толстый том в дорогом кожаном переплете. Мне необходимо было отвлечься. Я надеялся на приятное и увлекательное чтиво.
А еще нужно же быть в духе того вольнодумства и просвещения, которое сейчас начинает незаметно, но верно полонить умы европейцев, в том числе и самых передовых русских дворян. Быть может, хитроумный француз Монтескье подскажет мне, как управлять не только империей, но и собственным сердцем.
Я зашёл в свою спальню — просторную, обставленную со спартанской строгостью, к которой я уже успел привыкнуть, и совершенно одинокую. Ну, если не считать расторопной служанки Греты, которая как раз перед моим приходом закончила прибираться и, должно быть, сразу же спинным мозгом почувствовав моё скверное настроение, бесшумной тенью выскользнула за дверь.