Усталость правителя имеет накопительный эффект. Она оседает где-то между лопаток свинцовым грузом. Каждому человеку нужна хотя бы крошечная отрада, а я полноценный, душевный отдых ощущал лишь в тот недолгий период, когда мы ехали с Машей из Крыма в Петербург. Удивительное дело: сейчас, оглядываясь назад, даже сам момент дерзкого покушения на меня как-то сглаживался, бледнел под мощным напором тех ярких эмоций, что подарила мне эта женщина. А это о многом говорит.
Вот и сейчас. Я раскрыл тяжелый том в кожаном переплете, вчитался в строки Монтескьё, пару раз криво усмехнулся его немудрёным французским шуткам. Забавно, но я уже начинаю воспринимать местный юмор более живо, постепенно вживаясь в эпоху и её нравы. Мои размышления прервал деликатный стук в массивную дверь.
В приоткрывшуюся щель показалось широкое, усатое лицо моего верного денщика Корнея.
— Государь, к вам дочь пришла, цесаревна Наталья Петровна, — вполголоса, словно боясь спугнуть тишину, сообщил он.
Как-то ненароком, сама собой, по лицу поползла теплая улыбка и прочно обосновалась на губах. Эту маленькую, не по годам мудрую девочку, в которой уже сейчас чувствовались задатки истинной царственности, я искренне обожал.
Раньше я думал, что Лизка — моя главная и единственная отрада. Но сейчас, нисколько не умаляя любви к неугомонной Елизавете, я видел, что самая младшенькая в моём обширном семействе прочно занимает далеко не последнее место в моей душе.
Дверь распахнулась шире, и в спальню чинно вошла Наташенька в тяжелом бархатном платьице.
— Ваше Императорское Величество, дозволите ли? — ангельским голоском, словно хрустальный колокольчик, зазвенела она, приседая в безупречном реверансе.
— Прекращай чиниться! — я отложил книгу и протянул к ней руки. — Иди сюда, садись рядом. Чем обязан визиту столь занятой прелестницы? Закончились ли на сегодня уроки?
Она забралась на стоящую рядом банкетку, расправила юбки и серьезно посмотрела на меня.
— Батюшка, так ты же сам не даёшь мне в полную силу учиться. Всё бережёшь, как зеницу ока. А я уже совсем не хворая, я уже и в Летний сад гулять хочу ходить, — пожаловалась она, смешно наморщив носик.
— Добро, поговорю с доктором Блюментростом. Послушаем, что этот лекарь скажет, — пообещал я, погладив её по светлым волосам.
— Он скажет, что ты подумаешь. Трясется весь рядом с тобой, боится не угодить. Прям жалко…
Я рассмеялся.
— Ничего… зато как нынче служит! И вакцинацию проводит, и учениками озаботился, вон и школу повитух с Евдокией открывать будут скоро.
И вдруг она посмотрела на меня таким глубоким, пронзительным и серьезным взглядом, что я невольно внутренне съёжился. На меня словно смотрела не моя маленькая дочь, а взрослый, умудрённый горьким опытом человек. На миг, лишь на один сумасшедший миг, в голову закралась невозможная мысль: а что, если она тоже, как и я?..
Но нет. Конечно же, нет. Глупости. Просто мы, родители, в суете дел часто не замечаем взросления собственных детей. Порой не хотим видеть того, что они уже всё замечают и многое понимают. Пытаемся неуклюже оградить их от житейских сложностей, заперев в золотой клетке детства.
— Батюшка, ты сам не свой, — тихо, но твердо сказала Наталья Петровна. — Ты уже два дня как никого не огрел своей тростью. Ты смурной на обедах и на ужинах, ни одного каламбура за столом не высказал. Батюшка… хочешь, я сама поговорю с Марией Дмитриевной?
Если бы я сейчас не сидел в глубоком кресле, то точно плюхнулся бы в него от неожиданности. А если бы у этого кресла не было высокой, надежной спинки, то, наверное, опрокинулся бы навзничь. Это же надо такое заявить!
— Душа моя… но это дела уже взрослых людей, — с трудом нашелся я что ответить, чувствуя себя глупо застигнутым врасплох. — А я взрослая, — ничуть не смутившись, парировала она. — Некому с тобой больше об этом поговорить по душам. Сестры мои совсем обабились, одни наряды да кавалеры на уме. Наташка, племяшка моя, кроме брата своего, Петьки, вообще ничего вокруг не видит. Кто о тебе ещё позаботится, государь?
У меня аж в горле запершило от внезапно подступившего кома. Я растерянно смотрел на эту маленькую девочку в пышном платье, сжимающую ручки на коленях, и решительно не знал, что на это ответить. Вся моя императорская спесь вмиг куда-то улетучилась.
— Какая же ты у меня… взрослая и разумная, — хрипло произнес я, подаваясь вперед и целуя её в лоб. — Спасибо тебе. Но давай эту беду мы всё же сами с Марией Дмитриевной решим. Ладно?
Мне безумно хотелось спросить малявку, почему же она так горячо печётся именно о ней, о чужой, по сути, женщине? Почему, к примеру, как и все дети в её возрасте, она не плачет и не думает о том, чтобы воссоединить родителей? Но я прикусил язык. Посчитал, что какой бы взрослой она ни казалась, какие бы недетские, серьезные государственные вопросы ни поднимала, она всё равно ещё ребёнок. И нечего теребить хрупкую детскую психику.