Сейчас нужно было лишь наслаждаться тем, что это — твой ребёнок. Что среди всего этого придворного фальшивого блеска, интриг и лести она видит в тебе простого, живого человека, а не только грозного самодержца. И это, признаться, пробирало до слёз. Я настолько умилился, что поспешно отвернулся в сторону, делая вид, что поправляю фитиль свечи, чтобы незаметно смахнуть ту одинокую, предательскую слезу, которая вдруг налилась и горячо скатилась по щеке в усы.
— Ну… поговори с Марией Дмитриевной! — сдавленно произнес я, прочистив горло. — Тогда я могу попросить её, чтобы она пришла ко мне в покои на разговор? — глаза девочки радостно блеснули. — Ну попроси! — я развел руками, окончательно сдаваясь.
Маша ведь никуда не уехала. Она по-прежнему находилась в Петербурге. Они с братом Антиохом делили относительно небольшой, но уютный особняк в строящемся районе Невского проспекта. В конце концов, я ведь не отстранил её от государственных дел после нашей ссоры.
Мой указ никто не отменял: я во всеуслышание объявил, что впервые в истории России женщина официально, без каких-либо оговорок, становится государственным сановником. Почитай что министром Просвещения, наравне с лучшими умами Империи. Я доверил ей чисто мужские дела, и отступать от этого не собирался.
Да и вообще, все эти средневековые уходы в монастырь… Я отчаянно не хотел применять это к Катьке. Какой бы моя законная жена ни была, как бы ни согрешила против меня, но всё же она сделала для меня в прошлом крайне немало. Всю свою жизнь положила к моим ногам, хотя её клетка всегда была богато украшена золотом и бриллиантами. Но даже её, виновную, я не собирался насильно стричь в монахини и гноить в сырой келье.
Тем более, теперь у меня имелся, грубо говоря, свой собственный «карманный патриарх» в лице Святейшего Синода. Уж они-то, если я прикажу, обязательно найдут богословскую лазейку и придумают, как официально обосновать наш развод, хотя в строгом православии такого понятия и в помине нет.
Например, вполне весомым обоснованием для расторжения брака станет то, что Екатерина больше физически не может рожать наследников. А может она на самом деле или не может — это уже вопрос десятый. Мой лейб-медик Блюментрост с поклоном напишет и скрепит печатью абсолютно любое медицинское заключение, которое я ему продиктую.
Можно было, конечно, развестись по сумасшествию жены. Или пойти радикально: публично обвинить её в посягательстве на государственную власть и соучастии в покушении на меня. Но вот последнего делать решительно не хотелось. Слишком много крови и грязи.
И одна из причин моего милосердия заключалась в том, что старшие дочери весьма грамотно и трезво оценили обстановку. Они не то что не винили меня в том, что я отослал их провинившуюся мать под домашний арест в Стрельну — напротив, они были мне искренне благодарны. Девочки в страхе ожидали куда как более жесткой, типично «петровской» расправы: плахи или ледяного каземата. А я сохранил ей жизнь и комфорт.
…Малявка легко соскользнула с банкетки, сделала изящный книксен и упорхнула за дверь — заниматься моими сложными сердечными делами.
С одной стороны, казалось бы, как-то не по-мужски это — императору прятаться за спину маленькой дочери. Но с другой стороны… Я смотрел ей вслед, и в груди росла гордость. Вот если я и видел в ком-то из своего потомства истинно царственную хватку, ледяной ум и возможность уверенно взять в руки тяжелое кормило государства, то это была именно Наталья Петровна.
Да, мой внук, юный Петька Алексеевич, тоже вполне подходил для престола. В последнее время мальчишка взялся за ум и показывал весьма неплохие результаты: в точных науках, в верховой езде, в фехтовании — во всех тех дисциплинах, которые обязательно пригодятся ему на тяжелом поприще русского императора. Но у Наташи… у неё было нечто большее. У неё была душа правителя.
Но тут всё дело в характере, во внутренней силе и в особой, природной харизме. Если бы не эти качества, которые я видел в Наташе, то, откровенно говоря, я бы вообще не знал, на кого в будущем оставлять огромную державу. Но всё же законным наследником по мужской линии был и юридически остаётся мой внук, Пётр Алексеевич. И с этим приходилось считаться.
Отбросив тревожные мысли о престолонаследии, я поудобнее устроился в кресле и продолжил читать томик Монтескьё. Роман про приключения персов в Европе, остроумно высмеивающий европейские пороки, беззаконие властей и церковное ханжество, оказался весьма занимательным.