Слишком много кофеина и слишком много тяжелых впечатлений, которыми я всё ещё был переполнен после недавних жестоких казней. Запах крови и горелого мяса, казалось, въелся в саму подкладку моего камзола.
— Ваше Императорское Величество… Не желаете ли забыться в моих объятиях и ласках обо всех своих тревогах? — мягкий, воркующий голос Марии Дмитриевны раздался совсем рядом, едва за Остерманом и Посошковым закрылись тяжелые двери, и мы наконец-то остались наедине.
Ее прохладные ладони легли мне на плечи, массируя затекшие мышцы. Тонкий аромат ее духов мгновенно вытеснил из кабинета запахи сургуча, табака и старых бумаг.
Самое действенное лекарство…
С каким же удовольствием я поддавался на ласки своей любимой. Это же эйфория, когда не только одна река радости и счастья стремится насытить море, а еще и другие. Пришло к ночи извещение, реляция, по состоянию дел в Крыму.
А наутро Москва, которая еще со вчерашнего дня пребывала в некотором напряженном недоумении — переваривая кровавые казни и гадая, какие еще потрясения принесут действия молодого императора, — внезапно полыхнула праздничным огнем.
Я проснулся от того, что где-то вдалеке, над разрастающимся городом, ударил тяжелый колокол. К нему тут же присоединился второй, третий, и вот уже все сорок сороков московских церквей заливались радостным, ликующим звоном.
По улицам бежали люди. Они кричали о великой победе, о святой мести за набеги прошлых веков, о том, что справедливость наконец-то восторжествовала, и теперь-то уж точно каждому в мире понятно, что сам Господь Бог выступает на стороне России.
Едва открыв глаза, я прямо в постели перехватил из рук запыхавшегося, покрытого степной пылью курьера срочную реляцию с юга. Быстро сломав печать, я пробежал глазами неровные строчки.
Свершилось. Бахчисарай пал!
— Победа! — кричали одни.
— Виктория, — кричали иные.
— Там им людоловом, ответили за сожженную Москву, — восклицали хранители памяти предков, где войны с татарами были не менее запоминающимися, чем с Польшей.
Столица Крымского ханства была взята победоносными войсками генерала Ласси. Причем, как следовало из сухого армейского доклада, сопротивляться русским штыкам в Крыму было просто больше некому. Регулярных сил у хана не осталось. А это значило, что теперь наши полки могли беспрепятственно заходить в любые городки и татарские поселения полуострова, беря ханство под полный, абсолютный контроль империи.
Но обывателю, ликующему сейчас на улицах, совершенно не обязательно знать, что победа досталась нам малой кровью и почти без сопротивления. Легкость обесценивает триумф. В глазах народа эта виктория должна выглядеть титаническим подвигом.
Я резко повернулся к кровати и стянул одеяло.
— Маша, просыпайся! Срочно одевайся и мчись на Печатный двор! — бросил я, быстро натягивая камзол.
Она заморгала, силясь прогнать остатки сладкого сна. Любила княжна понежиться в мягких пуховых перинах. В отличие от меня — за последнее время я приучил себя спать урывками, жестко ограничивая организм во сне, чтобы успевать управлять империей. Маша села на кровати, кутаясь в простыню, явно не сразу сообразив, о чем вообще идет речь.
Победоносная война на юге, блистательный марш-бросок, как — и вот результат. Я дал им не просто повод напиться. Это чувство абсолютного, божественного триумфа. Сейчас, глядя на меня снизу вверх, эти люди верили, что государь император Пётр Алексеевич воистину помазанник Божий, раз сумел сокрушить то, что не давалось ни Ивану Грозному, ни царевне Софье.
— Ваше Императорское Величество! — прокричал он, стараясь перекрыть колокольный звон и рев толпы. — Народ здравну чару за вас поднимает! Батюшкой-спасителем кличут! Великим!
— Раздайте еще бочки к Лобному месту! — крикнул я в ответ, не отрывая взгляда от площади. — И велите бросать в толпу медную монету. Гулять так гулять!
— А еще, Мария Дмитриевна, надиктуй им там мое личное воззвание к народу! — чеканя слова, распорядился я. — С высочайшими поздравлениями. Пиши крупно: вековой враг России повержен! Напиши, что мы сполна отомстили за слезы и кровь сотен тысяч православных полоняников, сгинувших в Крыму за прошедшие столетия! Хочу посмотреть, как у тебя выйдет.
— Выйдет, государь. В меня и войдет и выйдет, — рассмеялась она.
— Ты эту похабщину от меня не переймай.
— Не буду больше.
— И меньше не нужно. Собирайся!
Пока она торопливо собиралась, мой мозг уже работал на опережение. Нужно было устроить грандиозный праздник. Приказать выкатить на площади Москвы бочки с казенным пивом и хмельным медом. Народ должен не просто узнать о победе — он должен попробовать ее на вкус, захмелеть от нее. И, разумеется, связать это небывалое событие с именем своего молодого императора. Пусть славят.