Я подумал о том, что, будучи императором, без гнева пропустил бы в печать нечто подобное, даже если бы это было написано про саму Россию. Вспомнилась история из моего родного будущего: я всегда считал, что Екатерина Великая в иной реальности совершила огромную глупость, неправильно поступив с Радищевым и его «Путешествием из Петербурга в Москву».
Как по мне, умному монарху нужно было не предавать опале этого пылкого сочинителя и не ссылать его в Сибирь, а напротив — лично возглавить борьбу с описанными им мерзостями. И в казне уж точно хватило бы денег, чтобы сделать эту самую государеву дорогу из Петербурга в Москву более презентабельной, вплоть до того, чтобы выстроить вдоль тракта красивые «потёмкинские деревни».
Ведь тем глупым запретом Екатерина лишь ярко показала всему миру, что она была просвещённой императрицей исключительно на словах и в переписке с французами. А на деле — была готова яростно закрывать глаза на любые пошлости, произвол и внутреннюю ущербность своей страны.
У меня же на этот счет было жесткое правило: ошибаться можно, врать — нельзя. Ложь допустима лишь во благо спасения, и только при условии, что у тех, кто стоит у руля государства, глаза широко открыты, а разум остается абсолютно холодным. Правитель обязан чётко понимать, куда двигать махину империи, чтобы планомерно исправлять всё то плохое, что неизменно, в каждом веке и при любом строе всё равно будет присутствовать в любой державе, а не только лишь в матушке-России.
Я зачитался. Порой искренне смеялся, делая гусиным пером на полях плотной бумаги некоторые язвительные пометки. Ничего, будет и от русского государя ответ Европе! Обязательно будет такой философский и политический труд, что их хвалёный Вольтер от зависти в своих пелёнках обделается!
В массивную дубовую дверь тихо постучали ровно в тот момент, когда я уже отложил французский роман и собирался начать работу. Мне нужно было окончательно подготовить к печати учебник русской грамматики для второго класса — труд, скрупулезно составленный мной по лекалам пособий из моего будущего, насколько я вообще мог их вспомнить и додумать своим нынешним умом, адаптируя под современные реалии.
Кроме того, с минуты на минуту ко мне в кабинет должен был пожаловать сам Леонард Эйлер, чтобы посмотреть на творение рук и головы моих. Я планировал сделать этого гениального швейцарца главным рецензентом всех учебников арифметики и геометрии, которые в скором времени начнут поступать во все новосозданные русские школы.
Русскую словесность и историю я брал на себя, а вот точные науки без Эйлера не поднять. Но посмотреть учебник по словесности — это повод, который не давал математику возможности для отказа.
Переговорить с ним нужно было серьёзно, направить на путь истинный: а он что-то засомневался и засобирался уезжать обратно в Европу. Нужно удержать во что бы то ни стало. Контракт предложенный, видите ли не подходит. Он вольный человек и… бла-бла-бла.
— Входите! — громко сказал я, будучи абсолютно уверенным, что моя личная охрана за дверями абы кого ко мне не пропустит.
Тяжелая створка приоткрылась. Первой в комнату робко заглянула Наташа. А следом за ней, словно бесплотная тень, вошла Маша. Она выглядела измученной: бледное лицо, красные, припухшие от хронического недосыпа и недавних рыданий глаза, растрепанные волосы.
Стоило двери за ними закрыться, как Мария бросилась ко мне.
— Прости меня… прости, душа моя! — выдохнула она, с размаху падая на колени прямо на жесткий паркет и отчаянно обхватывая мои ноги руками. Её плечи судорожно затряслись в рыданиях. — Бесы попутали! Испугалась я… Разуверилась, что такое счастье вообще может быть! Самой любви своей к тебе испугалась, государь! Того испугалась, что если ты при всём дворе объявишь меня своей законной женой, то немедленно найдутся те, кто будет детей моих травить ядами… Как нашего маленького сына вытравили…
Моё сердце болезненно сжалось при упоминании этого страшного горя, от которого мы оба так до конца и не оправились. Я наклонился, крепко взял её за дрожащие плечи и с силой потянул вверх.
— Встань! — приказал я, глядя прямо в её заплаканные глаза. — Встань с колен. Только ли в этом крылась главная причина твоего отказа? Только ли страх за детей?
Она, закусив губу, чтобы сдержать всхлип, судорожно кивнула головой. Вся моя обида, копившаяся эти дни, мгновенно растаяла, уступив место пьянящему чувству облегчения и всеобъемлющей нежности. Я притянул её к себе, прижимая к груди.