Так что русской науке однозначно быть и процветать. Но главное, чтобы она не пылилась в кабинетах, а с первых же дней начала работать как часы, немедленно внедряя всё новые и новые способы производства на сталелитейных, оружейных и ткацких мануфактурах империи.
Хивинское ханство.
5 октября 1725 года.
Солнце над пустыней Каракумы никак не любило людей. Днем оно палило так, словно хотело выжечь из людей не только влагу, но и саму душу. А вечером вдруг подступал такой холод, что невольно вспоминались русские трескучие морозы. Но они были свои, родные. Тут все было чужим.
Песок скрипел на зубах, забивался под воротники суконных мундиров, натирал до кровавых мозолей. Но они шли. У них не было вариантов, как поступить иначе.
— Давай, не робей! — выкрикивал он, тот, чья власть недавно, чуть больше чем полгода назад казалась незыблемой, вечной, пока только он живет.
Светлейший князь, но с приставкой «бывший», Александр Данилович Меншиков, он же бывший генерал-губернатор, бывший первый вельможа империи… во всем бывший, кроме как, что ныне — изгнанник. Он ехал во главе колонны на высоком туркменском ахалтекинце.
— Братцы, еще немного… — подбадривал Меншиков.
Он вспомнил… вдруг вернулась та память, как он шел в бой с именем государя, как не щадил себя. Нынче возраст уже не тот, но вспомнил… И не собирался отступать.
«Меншиков еще покажет, что не зря щи золотой ложкой черпал,» — подбадривал он себя в перерывах между тем, как мотивировал своих офицеров и солдат.
От его роскошных, расшитых золотом бархатных камзолов не осталось и следа. Сейчас на нем был простой, выгоревший на солнце до белизны офицерский сюртук, лицо обветрилось и потемнело, став похожим на старую медь, а в глазах горел холодный, лихорадочный огонь.
Да и все воинство точно не походило на тех красавцев, одетых в новые мундиры, преображенцев и других гвардейцев и не только их. Теперь могло быть стыдно за такой внешний вид. А вот за внутреннее наполнение, нисколько.
— Помните письмо государя нашего! — кричал Меншиков и его слова передавали дальше.
Все слышали о письме. Даже те, кому оно напрямую не предназначалось, тоже слышали. И отряды башкир, и охотники, считай ополчение Тобольска, Уфы, и яицкие казаки. Восемь тысяч солдат и других вооруженных людей знали…
«Прощение всем за подвиги их. Императорская милость за свершения…» — как мантру постоянно повторял в голове Александр Данилович строки из письма.
Он вспоминал тот день в Петербурге. Холодный взгляд государя. Тяжелые слова, падающие как камни: «Воровал ты, Алексашка, без меры. Гордыня твоя небес достигла. По всем законам — на плаху тебе дорога, или в снега, в Березов. Но дам я тебе один шанс искупить вину кровью. Не своей. Вспомни Бековича-Черкасского, которого хивинцы десять лет назад извели. Пойдешь в Хиву. Вернешь долг. И пока не принесешь мне ключи от города и голову хана — в Россию не возвращайся».
И не только эта задача стояла перед Меншиковым. Ему чуть ли не с нуля нужно было заняться укреплением русского присутствия в регионе и дальше, на Восток, к Китаю. Задачи не на один год. Но чтобы вернуть хоть часть своего положения при дворе, Меншиков был готов на такие свершения.
Государь ударил его по самому больному — по самолюбию, но одновременно дал в руки армию: пять тысяч отборных регулярных солдат, драгун, да три тысячи яицких и сибирских казаков.
Десять лет назад князь Александр Бекович-Черкасский пошел в эти пески и сгинул. Хивинский хан Ширгази принял его с почетом, поклялся на Коране в вечной дружбе, уговорил ради удобства прокорма разделить русский отряд на пять частей… а ночью вырезал всех до единого. С самого Бековича сняли кожу и натянули на боевой барабан.
Меншиков усмехнулся пересохшими, потрескавшимися губами.
— Я тебе не Черкасский, зверь азиатский, — прохрипел Александр Данилович, вглядываясь в дрожащее от зноя марево горизонта. — Я тебе такой барабан устрою, что вся степь до самого Ирана содрогнется. Государь поймет, что я еще чего-то стою.
Несмотря на то, что поход был почти что спонтанным, к нему успели подготовиться. Под сотню колодезников были в войске Меншикова, бочки с водой везли. У каждого были бурдюки с водой и много вяленного мяса. А в Малом Жусе, в целом союзном к России, были куплены верблюды. Благо в деньгах стеснения не имелось.
Дисциплину Светлейший установил поистине железную, звериную. За глоток воды без приказа — расстрел на месте. За сон на карауле — битье шпицрутенами до смерти. За попытку бросить амуницию в песках — виселица. Солдаты боялись его больше, чем жажды, скорпионов и хивинской конницы вместе взятых. Но они шли вперед и не теряли строя. Через пустыню двигалась не толпа обреченных, а ощетинившаяся штыками стальная машина империи.