Губы Надир-хана изогнулись в хищной, волчьей усмешке.
— А какие могут быть торги, если не окропить песок кровью? Разве невольничьи рынки Ургенча уже переполнены? Пусть эти русские и те степные псы, что притащились вместе с ними, сначала станут нашими рабами. Мы ударим, возьмем полон, а уже потом — будем говорить.
— Как так? — не поняли все, но отважился уточнить лишь военачальник Вали-Ахмед. — Зачем же говорить с рабами?
— Ну или иначе… повоюем, покажем силу, поговорим, разобьем… разобьем, — словно бы отмахнулся от своего военачальника хан.
С того самого дня, как дозорные донесли, что русские колонны пересекли границы — выжили, не сдохли от жажды, несмотря на то что купленные проводники сутками кружили их по мертвым пескам, — хан начал улыбаться. Он улыбался часто, широко, не к месту. Его свита, не понимая причин такого странного веселья, на всякий случай стала вторить владыке: придворные скалили зубы, неестественно смеялись, демонстрируя восторг.
Но никто из них не догадывался, что за этой застывшей маской веселья Надир-хан прятал холодный, сковывающий нутро ужас.
Его советники то ли гнали от себя эти мысли, то ли боялись озвучить их вслух, но геополитическая петля вокруг Хивы уже затягивалась. Приход Меншикова означал конец прежнего мира. Русские пришли, и, судя по их стальной поступи, уходить они не собирались.
Хан понимал страшную вещь: даже если он сейчас бросит все силы и чудом разобьет корпус Меншикова в локальной стычке, это станет концом. Хрупкая система сдержек и противовесов, державшая Среднюю Азию от большой резни, рухнет. Ощутив, что Хива истекла кровью в бою с урусами, соседняя Бухара тут же воспрянет духом и уже завтра ударит в спину. А на севере словно голодные волки уже насторожили уши казахские ханы. И Абулхаир из Младшего жуза, и Самеке из Среднего — оба спали и видели, как бы растерзать ослабевшую Хиву на куски.
Ситуация усугублялась еще одной, тщательно скрываемой тайной. Кровавая демография Хивинского ханства была такова, что невольников в нем скопилось едва ли не больше, чем свободных подданных хана. Если в самой столице по улицам бродили толпы рабов славянской наружности, плененные армяне и грузины, то в отдаленных городах, куда чужеземные купцы заглядывали редко, хватало и других невольников.
В рабские колодки заковывали всех подряд, в том числе и братьев-мусульман, единоверцев из соседних земель. Немало было бухарцев. Это была гигантская пороховая бочка. И Меншиков уже поднес к ней горящий фитиль.
— Прочти мне еще раз, что пишет этот урусский шакал в тех письмах, что рассылаются всем моим соседям и подданным моим, — глухо потребовал хан.
Слушать эти слова было физически тошно, словно глотать толченое стекло, но правитель заставлял себя. Он лихорадочно искал выход из сжимающегося капкана.
Писец, вжав голову в худые плечи и дрожа мелкой дрожью, низко поклонился. В его руках шелестел плотный лист бумаги — одна из тех сотен прокламаций, что исправно ложились на ханский ковер уже несколько недель.
— «…Сей лживый владыка не смотрит на то, единоверец у него в неволе или иноверец, — срывающимся голосом читал писец. — Он жаждет лишь унижать и грабить даже братьев по вере. Встаньте, народ вольный! Сбросьте цепи, бейте хивинских шайтанов!»
— О Великий, неужто тебе доставляет удовольствие раз за разом глотать этот яд? — не выдержал стоявший у мраморной колонны бек Вали-Ахмед, командующий ханской конницей. — Зачем ты слушаешь лай неверной собаки?
Хан резко подался вперед. Лицо его потемнело от прилившей крови.
— А тебе, Вали-Ахмед, лишь бы стрелы по степи пускать! — сорвался на крик правитель, теряя драгоценное самообладание. — Твой умишко не способен понять: война теперь идет не только на поле брани! Она идет в умах! В умах наших рабов и дехкан!
Казалось, этот проклятый Меншиков притащил с собой через мертвые пески не только артиллерию, но и целую армию писарей с походными типографиями. Подметные письма разлетались как саранча по ветру, сея смуту не только в Хиве, но и в Бухаре, и в кочевьях казахов.
— Иди, Вали-Ахмед! И без головы этого уруса не возвращайся! — в бешенстве ревел хан, указывая перстнем на двери. — Я дал тебе отборные тумены, а сюда приползла измотанная горстка северных оборванцев! А ты уже готов загнать коня, убегая от их теней⁈
Бек скрипнул зубами. В его глазах полыхнул непокорный огонь. Он поклонился — но едва заметно, не так низко, как требовал древний этикет. И, не сделав положенных семи шагов спиной назад, почти сразу развернулся, подметая ковры полами халата, и тяжело зашагал к выходу.