Главную опасность таил рывок правого вражеского фланга. Там степняки, взметая грязь, бросились на прорыв. Но напоролись на глухую оборону. Рогатки, редкие, из-за почти что отсутствия дерева, и сделанные из того, что было разобрано в незащищенной части Хивы, занятой русскими, и шанцы, рвы, сломали конный порыв.
Лошади с диким ржанием бились грудью о заостренные колья и скользили у обрывов рва, часто скатываясь вниз, без возможности выкарабкаться. В этот момент заговорили двадцать штуцерников.
Снайперы, как их назвали бы в будущем, с нарезными стволами били новыми пулями, хладнокровно, сквозь дождь, выцеливая командиров. Загрохотали гладкоствольные фузеи. Жирную точку поставили мортирки, гулко выплюнув в смешавшуюся конницу чугунные гранаты. Взрывы подняли в воздух фонтаны грязи, разорванной плоти и лошадиных внутренностей.
Полководец Вали-Ахмад смотрел на эту бойню, и дождевая вода на его лице смешивалась с брызгами чужой крови. Он вскинул взгляд на каменно-глинобитные стены, за которыми возвышался дворец. Он не хотел этой войны. Воин до мозга костей, он презирал вероломство своего хана, нарушившего священный харам и предательски убившего русского посла Бековича за гостевым столом. Да, неверных можно обманывать. Но это лишь оправдание, а позор все равно оставался. Вали-Ахмад предпочитал честную сталь, а не подлый яд.
Осознание пришло быстро. В этой короткой, захлебнувшейся в грязи стычке хивинцы потеряли убитыми, покалеченными и спешенными около тысячи всадников. Русские — едва ли десяток. Дальнейшая резня теряла всякий смысл. Бросать большинство на это стальное меньшинство было изощренным самоубийством.
Вали-Ахмад сжал поводья. Гортанные команды полетели вдоль рядов, и над залитым кровью полем тревожно запели рожки. Хива трубила отход.
— Ба-бах! — выстрелили две крепостные пушки.
Так… лишь показали, что они не декорация. Хотя, скорее, для опытного взгляда прошедшего не один десяток битв, Меншикова, эффект был с точностью наоборот. Он понял, что стрелять не умеют, что сами хивинцы боятся орудий.
Защитники толпились, протискиваясь в, как оказалось, узкие ворота. Толкали друг-друга. Порой кто-то из воинов вылетал в толчее из седла и тогда участь его была незавидной — оказаться растоптанным, или настолько плотно прижатым со всех сторон, что задохнуться.
Приказ их военачальникам был ясен: лишь попробовать русских на зуб, а не ломать челюсти в смертельной схватке. Вот только исполнение из-за страха, прежде всего от «железного дождя» сверху, было никакое. Паника, хаос, толкучка, по которой еще и били штуцерники, без права на промах.
Спустя два часа Александр Данилович Меншиков сидел за походным столом под брезентовым навесом. Дождь поутих, но с провисшей ткани тяжело, с мерным стуком срывались мутные капли. Светлейший слушал доклад адъютанта, мрачно глядя на раскисшую степь. Часть лошадей, увязнув в тяжелой глине во время маневров, покалечила ноги. Это беспокоило. А то, что вражеская кавалерия в этой грязи переломала себе хребет еще сильнее, Меншикова ничуть не утешало. В степи конь — это жизнь.
— Парламентеры, — буднично, без малейшего надрыва или удивления доложил подошедший офицер. — Изволите ли принять? И как? На колени поставить, раздеть…
— Ну, проводите их ко мне. И чего их раздевать. Мне баб лепей смотреть нагими, а не этих, — мягко, словно прося подать к чаю пряник, отозвался командующий и еще усмехнулся своей шутке.
Он даже бровью не повел, когда пред его ясные очи предстал утренний переговорщик. Только теперь былая спесь с хивинца слетела без следа. Под намокшим богатым халатом пряталась дрожь, в глазах плескался нескрываемый, животный страх. Они шли на легкую разминку, а получили свинцовую мясорубку.
— Ну что? Повоевали? Убедились, что я не вру и могу убить каждого? Говорить станем, или продолжим биться? — Меншиков криво усмехнулся, тяжело опираясь на столешницу. — Мы только порох разогрели, а вы уже за стены попрятались. Не тесно вам там? Город-то большой, спору нет, но чтобы вместить столько перепуганных лошадей и воинов… Впрочем, я изрядно проредил число ваших всадников.