Посланнику нечего было ответить. Губы его беззвучно шевелились. Весь город, от базарной черни до знати во дворце, пребывал в ужасе от того, как русские использовали свою артиллерию. Рвущиеся прямо в воздухе чугунные сферы, окатывающие всё вокруг шрапнелью и огнем, казались степнякам злым, непреодолимым колдовством.
— Мы согласны на те условия, которые ты выдвигал до боя, — глухо выдавил хивинец, опустив взгляд на грязные сапоги Меншикова.
Светлейший откинулся на спинку походного стула и раскатисто, зло рассмеялся.
— И ты всерьез считаешь, что после того, как вы обнажили сабли, я не возьму свои слова назад и не потребую большего?
— Твои слова уже прозвучали над степью. Если достойный муж говорит, он всегда делает то, что сказал, — попытался сохранить лицо переговорщик, изо всех сил пряча нервную дрожь.
— Ну да! Именно так вы и поступили с отрядом Бековича! — рыкнул Меншиков. Веселье в его глазах мгновенно сменилось холодным бешенством. — Сперва клялись ему, заверяли, что хивинский хан примет его как брата, как родного, а потом пустили кровь за гостевым столом!
Посланник дернулся. На кончике его языка крутилась въевшаяся в подкорку истина: неверного обмануть — не грех, с собаками не договариваются. Но, глядя в стальные глаза русского командующего, хивинец благоразумно проглотил эти слова, стиснув зубы.
Меншиков тяжело выдохнул, барабаня пальцами по столу.
— Знаешь, а ведь наши веры не так уж сильно разнятся. Да, православие — не ислам. Но если я захочу порыться в священных текстах, я найду с десяток оправданий, чтобы солгать тебе прямо сейчас, и это не будет считаться грехом. Но я — не ваш хан. Я от своих слов не отступаюсь.
Посланник не сумел скрыть облегченной улыбки. В его груди разлилось почти детское счастье. Неужели пронесло? Неужели этот страшный урус, размазавший их конницу по грязи и осознавший свою абсолютную силу, не станет добивать Хиву и удовлетворится малым?
— Однако, — голос Меншикова внезапно лязгнул металлом, заставив улыбку хивинца сползти, — мои люди с оружием зайдут в город. И они лично перевернут каждый зиндан, каждый двор, чтобы проверить: все ли рабы, что есть в Хиве, освобождены по нашему уговору. И не просто отпущены голыми в степь! У каждого русского невольника должна быть заплечная сумка с едой на неделю, теплая одежда — включая сменную! — и крепкая обувка.
Глаза переговорщика округлились от ужаса. Он пошел багровыми пятнами, готовый вспыхнуть праведным гневом. Да где это видано⁈ Снарядить тысячные толпы рабов двумя сменами одежды, добротной обувью и едой на долгий переход! Да после такого неслыханного грабежа сама Хива положит зубы на полку и сядет на голодный паек!
Однако взгляд Меншикова перестал источать ядовитую насмешку. В его свинцовых, немигающих глазах застыло такое холодное, абсолютное осознание своего превосходства, что посланник мгновенно поперхнулся рвущимися наружу возражениями. Спорить с этим пугающим урусом, который только что играючи разорвал на куски тысячу хивинских всадников, было смертельно опасно.
— И ты поклянешься на священной книге христиан? Поклянешься, что поступишь только так, как сказал, и не станешь больше плести интриги и требовать нового? — предпринял последнюю, отчаянную уловку хивинец, глядя на Меншикова снизу вверх.
Это был точный, коварный выпад. Хивинец бил в ту точку, где, как ему казалось, скрывалась уязвимость европейца. Но он просчитался. Александр Данилович Меншиков сроду не отличался религиозным фанатизмом. Ради успеха государственного дела — и, чего уж кривить душой, ради приятного звона в собственном бездонном кармане — Светлейший с легкостью назвался бы протестантом, покаялся бы как католик или расстелил бы коврик как правоверный мусульманин. Вера для него всегда была лишь инструментом, ключом к нужной двери.
Но здесь, на раскаленном Востоке, где религия пропитывала каждую каплю крови, каждый вздох и каждый взмах сабли, прослыть беспринципным лжецом и клятвопреступником значило проиграть партию. Отвернутся даже те крохи союзников, что удалось здесь собрать.
Светлейший мысленно усмехнулся, хотя мускул на его лице не дрогнул. Требование хивинского посла могло бы загнать в угол кого-то другого, но только не его. Не таи священное писание удобных лазеек, Меншиков, возможно, и задумался бы. Но он уже мастерски подогнал святые тексты под свой дьявольский замысел. Выдержав тяжелую паузу, полководец торжественно, с королевским достоинством склонил голову в знак согласия.
— Будь по твоему. Но хоть один волос упадет в городе с голов моих людей, я уничтожу каждого, я разберу на мелкие камни ваши дома, чтобы и памяти о Хиве не осталось, — сказал Меншиков.