Всё шло в точности по тому жестокому, многоходовому плану, который выстроил в своей голове Меншиков. Степь должна была усвоить кровавый урок на века. Местные ханы и беки обязаны были понять: шутить, хитрить и водить за нос русских — себе дороже. Если ты дал клятву верности Белому Царю, ты будешь ее держать. А за вероломство придет не просто смерть. Придет тотальное, втаптывающее в грязь унижение.
Вывод невольников длился два бесконечных, тяжелых дня. Тридцать тысяч изможденных теней с потухшими глазами потянулись из ворот Хивы в русский лагерь.
Светлейший встретил их не хлебом-солью. Первое время их сгоняли в наспех сколоченные загоны, обнесенные рогатками, словно скот. Там, под хлипкими навесами, на промерзшей, чавкающей земле, они сидели без горячей пищи. Единственным провиантом было то, что Меншиков заставил выдать им бывших хивинских хозяев — сухие лепешки да крупа, ровно столько, чтобы растянуть пайку на неделю.
Для многих рабов этот переход стал шоком. Они не чувствовали сладкого вкуса свободы. Напротив, в серой пелене дождя казалось, что они лишь сменили владельца. И если прежний бай хотя бы кормил свое имущество, чтобы оно могло работать, то новый, русский барин с ледяными глазами, казалось, вообще не считал их за людей, бросив гнить в загонах.
Но это была холодная расчетливость полководца. Меншиков держал паузу. Он выжидал, пока выйдут все: бывшие казаки с поломанными судьбами, попавшие в плен русские солдаты, похищенные землепашцы и уральские мастеровые. Пока они не осознают свое положение, он не делал ни единого шага.
Сигнал прозвучал, когда массивные деревянные ворота Хивы содрогнулись и тяжело закрылись за спиной Василия Татищева. Тот выезжал из города последним. Выезжал медленно, театрально задрав подбородок, обдавая стоящих на стенах хивинцев ледяным презрением.
Как только Татищев спешился в лагере, в загонах забили барабаны. Работа с рабами началась.
Сперва перед толпами оборванцев выступили офицеры, зычными голосами объявив: каждый, кто желает смыть позор плена кровью врага, может добровольно взять в руки оружие и встать в строй. Желающих оказалось немного. Из тридцатитысячной толпы, истощенной и морально сломленной годами унижений, шаг вперед сделали лишь полторы тысячи человек. В их глазах горела темная, неистовая жажда мести.
А затем началась безжалостная фильтрация. Офицеры и унтеры пошли по рядам, выдергивая крепких, относительно здоровых мужиков. Около девяти тысяч человек были поставлены под ружье принудительно. Большинство из них отвыкло от дисциплины, не хотело воевать, но Меншикова это не волновало ни на йоту. Армии нужно пушечное мясо.
Но была в этом строю и особая категория. Меншиков лично прошел вдоль шеренг, всматриваясь в заросшие, изрубцованные лица. Под грязным тряпьем офицеры угадывали выправку. Это были выжившие. Те самые солдаты и младшие офицеры из отряда князя Бековича-Черкасского — экспедиции, которую хивинский хан вероломно расчленил и вырезал, а остатки продал в рабство. В глазах этих ветеранов, вновь получивших в руки фузеи, читался смертный приговор Хиве.
На третий день небеса сжалились. Дождь, обещавший заливать степь весь сезон, внезапно прекратился. Сквозь рваные тучи пробилось бледное солнце.
Меншиков действовал мгновенно. Тридцать тысяч новых ртов — это логистическая катастрофа. Даже при строжайшей экономии припасы таяли на глазах. Поэтому, едва подсохла земля, башкиры и калмыки были спущены с цепи. Светлейший направил их неуемную энергию и взаимную ненависть в полезное русло — устроил между ними соревнование. Конные сотни диким бреднем разлетелись по окрестным кочевьям и земледельческим поселениям хивинского ханства. Их задача была проста: вымести всё. Зерно, скот и, самое главное, гужевой транспорт. Телеги и верблюды стали нужны как воздух.
Сам же Александр Данилович никуда уходить не собирался. Его ставка продолжала нависать над городом дамокловым мечом.
— Уважаемый, ну вы же умный человек, должны понимать обстоятельства, — Меншиков развел руками, сидя в сухом шатре. Перед ним стоял всё тот же, уже привычно издерганный хивинский посланник. Переговоры теперь шли по расписанию, как смена караула.
Светлейший налил себе горячего сбитня и посмотрел на азиата с подчеркнутым, издевательским сочувствием:
— Пока мои фуражиры не соберут достаточно телег, арб и верблюдов, мы отсюда ни шагу не сделаем. Город ваш мы не трогаем, договор блюдем. Но как я поведу эту огромную толпу пеших, истощенных людей через бесплодную пустыню? Зачем тогда вы их отпускали и снабжали едой? Чтобы я их прямо за барханом бросил умирать? Нет уж. Мы подождем.