Он отпил из кружки, и в его глазах блеснула сталь. Хивинец прекрасно понимал: каждый день стояния русской армии под стенами высасывает из окрестностей все соки, обрекая ханство на голодный год. Но сделать с этим не мог ровным счетом ничего.
— Мы дадим гужевой транспорт. Соберем верблюдов и арбы по всем селениям, — глухо, с обреченной покорностью пообещал посланник, пряча глаза.
— Да не утруждайтесь, я уже по соседним селениям все, что было собрал, — отмахнулся Меншиков.
Тем более, после таких слов, в груди хивинца билось холодное, липкое осознание: никуда эти русские уходить не собираются. Напротив, вокруг них кипела пугающая, методичная работа военной машины. Прямо за спиной Светлейшего, на расчищенном от грязи плацу, под барабанный бой шла жесточайшая муштра. Старослужащие сержанты палками вбивали дисциплину в тех самых вчерашних рабов, превращая их в монолитный строй.
Хивинец видел, как вскрываются тяжелые, просмоленные деревянные ящики, которые русские с неимоверным трудом перли через пустыню. Теперь стало ясно — зачем. В них тускло блестела смазкой новенькая сталь фузей и тесаков. Оружие, припасенное специально для освобожденных пленников. Армия Меншикова на глазах хивинцев играючи удвоила свою численность.
— Это похвально, что вы готовы дать нам транспорт. Но нам же еще идти через пустыню, — Меншиков откинулся на спинку походного стула, забросив ногу на ногу, и заговорил с нескрываемым, издевательским куражом. — А вы знаете, как там неспокойно? Мы по пути сюда то и дело нарывались на разных степных разбойников. Ох и много же гнилых, поганых шакалов бродит по вашей земле! Нападают на караваны, грабят отряды, дружественные вашему светлому хану… Право слово, вам стоит крепко задуматься о безопасности собственных владений. А то нам как-то тревожно уходить. Потому и вооружаем освобожденных.
— Может затем, чтобы они пришли в наши дома и мстили?
— Да что вы… они не такие.
Александр Данилович откровенно забавлялся. А почему бы и нет? Карта ложилась на стол сукном вверх, ровно так, как он и задумывал. Войско увеличено вдвое. Тяжелые обозы с оружием оправдали каждую каплю пота, пролитую солдатами на марше.
Но главное скрывалось в другом. Буквально час назад посыльный, загнавший коня насмерть, принес депешу: на подмогу скорым маршем идет свежее русское войско. Вернее, что подкрепление со снятых с восточного каспийского побережья, трех полков. На границе ханства эти свежие полки уже размазали жидкие заслоны хивинцев, а кого не посекли — рассеяли по степи, как пыль. Совсем скоро под глинобитными стенами Хивы станет не протолкнуться от русских штыков.
Мало того, бухарцы, здраво расценив диспозицию, уже выдвинулись к Меншикову, пока на словах принимая условия вассалитета. Капкан захлопывался. А очертания нового тигра в этом регионе становились все более четкими, русского тигра.
Подготовка к штурму шла полным ходом. Карта городских лабиринтов, которую плел Татищев, была готова. Немало «языков» из числа пленных степняков за миску каши или под страхом дыбы выдали тайные тропы, ширину улиц и расположение тупиков. Теперь в штабном шатре каждый вечер шли экзамены. Офицеры обязаны были вызубрить этот план до одури, чтобы знать улицы чужого азиатского города лучше, чем дворы родной Москвы или Рязани. Не сдавших Меншиков обещал лично разжаловать в рядовые.
Все это было уже всем понятно. Но для Меншикова было не понятно только то, что еще тут делает этот банный лист. Ну право слово, прилип и не уходит.
— Если вам так тяжело и опасно идти через пустыню… зачем идти через Каракумы? — с отчаянием утопающего, не оставляя надежд выпроводить страшного гостя, взмолился посланник. — Идите другим путем, вдоль старого русла, там вода и нет разбойников!
Меншиков расхохотался так громко, что стоявшие в карауле гвардейцы невольно улыбнулись в усы.
— Значит, уважаемый, вы нам в глаза врали, когда в первый раз рисовали карты и подсказывали, как к вам в гости через пески идти⁈ Ай-яй-яй, как нехорошо! — он пожурил посланника пальцем.
Эта изматывающая игра в кошки-мышки длилась уже седьмой дней.
На восьмой день привычный, издерганный страхом посланник не явился. Вместо него из ворот Хивы вытолкнули совсем юного, бледного как полотно юношу — мелкую сошку, явно не имеющую права голоса. Стуча зубами, он сообщил, что вчерашнему переговорщику по приказу хана на площади отрубили голову. За слабость и за то, что тот позволял русскому богатуру оскорблять великого хана.
Меншиков, услышав это, даже как-то театрально вздохнул, поцокав языком. — Жаль. Забавный был человек. И слушал внимательно. Но передай своему хану, что он не великий, да и не хан больше. Это же надо, моему лепшему другу голову срубил. Это мне нанес оскорбление.