— Дедушка… когда ты так со мной разговариваешь, да еще и во множественном уважительном числе… мне, признаться, даже страшно становится.
Я подался вперед, положив свои огромные, тяжелые ладони на стол. Взглянул ему прямо в глаза — строго, но без гнева.
— Нынче я не дед, а ты не внук. Разделяй это на службе державе и народу своему. Потому я и обращаюсь на «вы». А вообще, государю, как и любому живому человеку, ничто человеческое не чуждо. И чувство страха в том числе. Страх бережет от глупостей. Но запомни раз и навсегда: если ты, Пётр, начнешь вслух рассказывать о своем малодушии, если позволишь другим увидеть твою слабость — ты никогда не станешь достойным императором. Ты будешь просто красивой вешалкой, на которой другие станут носить корону. Понял меня?
Он побледнел, но упрямо вздернул подбородок. Умен, шельмец. Весь в отца, только без отцовской инфантильности.
— Да, дедушка. Мне учителя говорили о том, что свои личные чувства император обязан отринуть во имя государства, — мальчик вдруг прищурился, и в его голосе прорезалась неожиданная дерзость. — Но, Ваше Величество… ты же сам свои чувства не отринул? Сейчас при дворе только и разговоров о том, сколь пышным будет твое венчание с княжной Кантемир.
Я хмыкнул, пряча усмешку в усах. Уел деда. Уел грамотно.
Есть такое непреложное правило воспитания: хочешь чему-то научить — покажи пример. А тут, со стороны, выходит форменный конфуз: только-только разошелся с одной женой, сослав неверную Екатерину прочь с глаз долой, как уже тащу под венец другую. И ведь не объяснишь этому смышленому пацану, что человек-то я теперь другой. Что в этом огромном, изношенном теле живет разум из далекого будущего.
Оттого у меня и потребности теперь иные, и симпатии к женщинам выстроены иначе. Мне не нужна была разбитная маркитантка Марта Скавронская. Мне нужна была умная, образованная, преданная Мария Кантемир — женщина, с которой можно говорить о государстве, а не только о балах.
— Будет об этом, — строго, отрезая пути к отступлению, сказал я. Мальчик мгновенно замолчал, поняв, что грань переходить не стоит.
Я повернул голову к замершему у дверей секретарю:
— Макаров! Давай распорядись, чтобы писцы каждое слово, в кабинете сказанное, на бумагу клали. Начинаем наш спектакль. Очная ставка, так сказать. Зови первым австрияка. Савойского.
Макаров бесшумно скрылся за дверью.
Откинувшись на спинку кресла, я прикрыл глаза, прокручивая в голове диспозицию. Ситуация складывалась презабавная. Хотелось сравнить Россию с румяной девкой на выданье, за которую два ухажера уже готовы биться на кулаках.
Хотя нет, метафора неверна и даже оскорбительна. Скорее наоборот: нынешняя Россия — это молодой, плечистый, играющий опасной силой парень, за сердце и кошелек которого насмерть вцепились друг другу в волосы две девицы. Причем обе весьма легкого поведения. Одна — меркантильная, прожженная ганноверская торговка, а вторая — пышная, лощеная, затянутая в имперский корсет дама по фамилии Венская.
Признаться честно, там, в своем будущем, изучая историю по учебникам, я и подумать не мог, что именно сейчас, в тысяча семьсот двадцать пятом году, в Европе сложится ситуация, до боли напоминающая военно-политический кризис перед Первой или Второй мировой войной.
Континент с треском раскололся надвое. Сформировались два глобальных блока. С одной стороны — Ганноверский альянс: Англия, Франция, Пруссия, подмявшие под себя север. С другой — Венский союз: внезапный, словно ренессанс из пепла, альянс извечных врагов — испанских и австрийских Габсбургов, поделивший центр и юг Европы.
И сейчас весь этот пороховой погреб ждал лишь одной искры. Ждал, какое слово скажет огромная, победившая шведов Россия. И теперь и покорившая Крымское Ханство, не убоявшееся турок.
Почему этот острейший геополитический узел так слабо отложился в исторической памяти моего родного времени? Теперь я понимал. В моей реальности Петр умер. Началась чехарда бабьих царствований, дворцовые перевороты. Россия, ведомая интриганами, безвольно примкнула к Венскому союзу, став удобным инструментом в руках Вены, но не равноправным партнером, диктующим волю. Противостояние размылось в череде скучных кабинетых войн.
Но отсюда, из-за этого дубового стола, расклад выглядел угрожающе серьезным.
Тяжелые створки дверей распахнулись. В кабинет вошел принц Евгений Савойский — живая легенда, лучший полководец Империи.
Я не стал чиниться. В последнее время я принимал послов и сановников именно здесь, в рабочей обстановке, не тратя драгоценные часы на церемонии в тронном зале. Савойский, человек голубой крови, имевший при определенных раскладах даже права на французский престол, остановился на пороге. Я заметил, как его цепкий, выцветший взгляд скользнул по стенам.