Он явно был разочарован интерьером моего кабинета. Никакой позолоты, никаких гобеленов или зеркал венецианского стекла. Только полки с книгами, развернутые карты, модели кораблей да простая мебель. Кабинет мастерового, а не императора всея Руси.
Но когда наши взгляды встретились, принц подобрался. Он понял: здесь не играют в политес. Здесь решаются судьбы мира.
Да, не было в моей рабочей берлоге никаких слепящих глаз роскошеств, если не считать единственного старого венецианского зеркала в потемневшей раме. Кабинет русского императора был сугубо функционален, как капитанский мостик линейного корабля.
Вдоль стен высились тяжелые дубовые шкафы, туго набитые папками, уложениями и важнейшими документами, к которым я должен был иметь доступ в любую секунду. С простенка на меня строго взирал с парсуны батюшка, тишайший царь Алексей Михайлович.
Но главным сокровищем этой комнаты было то, что скрывалось за плотными бархатными шторами, занимавшими почти всю стену за моим креслом. Огромная карта мира.
Едва ли в эту эпоху существовала вещь дороже. Если бы кто-то из знающих мореходов — да что там мореходов, хотя бы просто образованных людей, знакомых с тогдашней географией, — заглянул за эти портьеры, он бы лишился дара речи. Или счел бы, что у русского царя окончательно помутился рассудок. Ибо на моем холсте дотошно, с пугающей точностью были прорисованы бесчисленные северные острова, льдистые проливы, очертания берегов, о которых здесь еще никто и не слыхивал. А главное — на ней во всех деталях были нанесены обе Америки, от ледяных шапок Севера до самого мыса Горн.
Никакой золотой запас империи, даже если бы я засыпал этот кабинет червонцами под самый потолок, не шел ни в какое сравнение с ценностью тех географических откровений, что прятались сейчас за зеленой тканью.
Но время тайн еще не пришло. Я вернул взгляд к гостю.
Евгений Савойский, затянутый в расшитый золотом мундир, тем временем отвешивал мне уже пятый или шестой глубокий поклон, картинно отставляя ножку в старомодном, тяжеловесном реверансе.
— Будет вам, принц, — прервал я его расшаркивания, тяжело опершись о столешницу. — Мы же здесь не какие-нибудь восточные сатрапы, требующие земных поклонов. Да и придворный этикет наших прямых предков, византийских базилевсов, мы давно переосмыслили. Так что оставьте политес, присаживайтесь, и поговорим как солдаты.
Я кивнул на кресло. К слову сказать, мода на поклоны в Европе уже начала меняться. Нынче в передовых салонах считалось достаточным вытянуть руки по швам и учтиво наклонить корпус, не выписывая ногами сложных кренделей и не размахивая шляпой, словно ветряная мельница.
Савойский с достоинством опустился в кресло, но мою шпильку без ответа не оставил.
— Ваше Величество, — с тонкой улыбкой произнес он, — не только в Византии или на диком Востоке правят бал бессмысленные условности. Вот, к примеру, в Лувре, покидая покои короля, вы обязаны пятиться спиной вперед не менее десяти шагов, рискуя переломать ноги.
Намек был прозрачен как слеза. Старый лис предлагал мне поддержать светскую беседу, попинав общих конкурентов. Ах, эти заносчивые, жеманные французы!
Я усмехнулся про себя. Как же это предсказуемо. Когда Россия ведет политику, выгодную «просвещенной Европе», нас называют великой державой. Но стоит нам оскалить зубы и пойти своим путем, не оглядываясь на их хотелки, как нас тут же запишут в дикари, варвары и неотесанные мужики. У пруссаков свои оскорбления, у британцев — свои. Все это шелуха.
— Признаться честно, принц, — я подался вперед, и мой голос зазвучал тяжело, как падающие камни, — из всего того балета, что происходит сейчас в Париже или Лувре, меня беспокоит лишь одно. И беспокоит весьма сильно. Тот факт, что пятнадцатилетний французский король решил связать себя узами брака с безродной девицей.
Савойский замер, его глаза блеснули хищным огоньком.
— Кто такая эта Мария Лещинская? — я повысил голос, не скрывая царственного раздражения. — Дочь польского выскочки, неудавшегося короля, который если и удерживал власть в своей Речи Посполитой, то очень недолго! Исключительно благодаря предательству и на остриях шведских штыков! Версаль бросает нам вызов, принц. И мы это видим.
Всё. Карты легли на стол. Позиции сторон были обозначены кристально ясно. Все остальное — дипломатическая мишура и частности.