На скулах Савойского проступили красные пятна. Он понял, что перегнул палку с шантажом. Понял, что перед ним не тщеславный варвар, жаждущий красивой грамоты, а прагматик.
— Прошу простить меня… Ваше Императорское Величество, — принц изящно склонил голову. — И эти слова я говорю от себя лично. Как солдат солдату, господин бомбардир Романов.
— Эка вы подготовились! И подобное знаете.
— И это только увеличивает мое уважение к Вам. А как вы со своим товарищем Меншиковым захватили два корабля шведов в абордаже, лично…
«Да это было-то по-пьяни,» — хотел было сказать я, но сдержался.
Я вновь чуть наклонился к Петру Алексеевичу и заговорил по-русски, тихо, но так, чтобы мальчик слышал каждое слово:
— Вот, обрати внимание, Петя, как удачно и красиво выкрутился посол. Что ему стоило назвать меня императором «от себя лично»? Да ничего. Политики в этом ноль. Зато так он пытается расположить меня к себе, перевести разговор в русло солдатской дружбы, сделать меня сговорчивее. Учись.
Мальчик завороженно смотрел на австрийца, впитывая науку, как губка.
Савойский тем временем, позволив мне закончить ремарку, благосклонно улыбнулся моему внуку — старый лис прекрасно понимал, что я сейчас препарирую его дипломатические маневры перед наследником, — и продолжил:
— Мой император Карл искренне надеется, что все предварительные договоренности, которые обсуждались между нашими странами, будут соблюдаться. И что в самое ближайшее время мы подпишем полноценный Союзный договор.
— Евгений, принц, — я перешел на более доверительный тон, назвав его по имени, — я ведь прекрасно знаю вашу биографию. Более чем вас, мне некого назвать истинным другом России. Вы — великий воин. А еще я знаю, что вы являетесь ярым, непримиримым противником Османской империи. Вы готовы воевать с турком до последнего вздоха. С того самого дня, когда вы вместе с поляками снимали осаду с Вены, вы стали злейшим кошмаром султана. Смею заметить, что и Россия тогда сильно оттянула силы турок в бессмысленных, спешных, но в рамках договоров, походов Василия Голицына. Смею заметить, что с тех пор мы стали сильнее, умнее.
Я сделал паузу, позволяя ему вспомнить вкус тех давних побед, и ударил в лоб:
— Так вот. Мне нужны будут все свободные полки Священной Римской империи на юге. Допустим, в следующем году. Чтобы раздавить Порту. А взамен… через год, ну или через два, я смогу гарантировать, что стотысячная русская армия, закаленная в боях, вдруг окажется на Рейне. И защитит Вену от Ганноверского союза.
Уже немолодой, но держащийся по-военному прямо Евгений Савойский понятливо кивнул. В его выцветших глазах мелькнул азарт.
— Петя, — снова шепнул я внуку по-русски. — Это же очевидно. Нам нужна поддержка Австрии в неминуемой войне с турками за выход к южным морям. А им наша штыковая сталь нужна в их будущей войне с Францией и Англией. Размен. Это взаимовыгодно.
— Ваше Императорское Величество зрит в самый корень, — вздохнул Савойский, возвращаясь к дипломатической тягомотине. — Но Австрия сейчас истощена. Наши войска ведь тоже понесли тяжелейшие потери в семнадцатом году, когда мы брали Белград и воевали с турками. Казна пуста. И прямо сейчас начинать новую кампанию…
Я поднял свою пудовую ладонь. Жест был настолько властным, что принц осекся на полуслове.
Я повернулся к Петру Алексеевичу:
— Запомни, внук. По этикету нужно было бы его выслушать до конца. Перебивать посла — это не совсем вежливо. Но иногда невежливость экономит государству годы пустых переговоров.
Я повернулся к Савойскому и заговорил на жестком, рубленом немецком:
— Вы же прекрасно понимаете, принц. Те, кто действительно хочет союза — ищут возможности, чтобы он состоялся. А те, кто хочет союза лишь для того, чтобы чужими руками таскать каштаны из огня, избегая собственных обязательств — ищут предлоги. Вы говорите об усталости после войны семнадцатого года? А что мне мешает через два года, когда французы придут на Рейн, развести руками и сказать: «Ах, простите, у меня тут в Сибири башкиры взбунтовались, или казахи шалят. Россия начала войну на востоке, и поэтому не может отправить войска в центральную Европу»?
Я вперил в Савойского тяжелый, немигающий взгляд. — Мы либо воюем вместе сейчас, либо не воюем вместе никогда. Выбирайте, принц.
— Господин Савойский, давайте всё же начистоту, — мой голос потерял всякую ироничную легкость, став тяжелым, словно мельничный жернов. Я убрал руки со стола и выпрямился, нависая над собеседником всем своим немалым ростом. — Мне нужны от вас четкие, не допускающие двояких толкований обещания. И учтите одну важнейшую вещь: они будут выложены на бумагу. От первого до последнего слова. И вы под ними должны будете расписаться, скрепив всё своей личной печатью. Никак иначе. Уж простите старого солдата, но ничего устного я не приемлю. Никаких «подразумевается» и «само собой разумеется, потому и писать это не нужно». И хотя я свято верю в вашу личную честность и данное вами слово, политика империй не строится на джентльменских беседах.