Я сделал паузу, давая австрийцу прочувствовать момент. В кабинете повисла густая, осязаемая тишина, нарушаемая лишь мерным тиканьем напольных часов да ровным дыханием моего внука. Я скосил глаза на Петра Алексеевича. Мальчишка сидел ни жив ни мертв, вцепившись тонкими пальцами в подлокотники так, что костяшки побелели. Я чуть смягчил взгляд и едва заметно, успокаивающе кивнул ему. «Ничего, малыш, привыкай. Вот так, в душных кабинетах, без лязга сабель, порой выигрываются или проигрываются целые кампании».
— Итак, принц, — я предельно посерьезнел, вновь фиксируя взгляд на собеседнике. — На помощь какой именно армии я могу твердо рассчитывать, когда начнется большая война с турками? А то, что она начнется — об этом уже и так догадываются все мало-мальски разумные люди в Европе. Вопрос лишь в сроках.
Евгений Савойский замялся. Это было видно невооруженным глазом — по тому, как он чуть опустил голову, как дрогнули морщинки в уголках его губ, как пальцы, привыкшие к эфесу шпаги, непроизвольно сжали кружевные манжеты. Великий полководец был поставлен в крайне неудобное положение.
Я читал его сомнения, как открытую книгу. Явно же старику хотелось пообещать мне всё и сразу: сто тысяч штыков, осадную артиллерию, безраздельную поддержку венского двора. Объявить прямо сейчас во всеуслышание о несокрушимом военном союзе России и Священной Римской империи! Это был бы гениальный ход, способный в значительной степени охладить пыл и отбить всякое желание воевать у Ганноверского союза. Англия и Франция десять раз бы подумали, прежде чем дергать тигра за усы.
Но Савойский был слишком умен и слишком хорошо знал своего сюзерена. Пообещать — не значит сделать. Карл VI, император Священной Римской империи, был человеком осторожным, скупым и зависимым от придворных партий.
Всем, кто умел мыслить стратегически, было прекрасно понятно, что большой европейской войны не избежать. Уж больно серьезные противоречия, торговые и территориальные, сплелись сейчас в тугой клубок. А в будущем маячила и вовсе катастрофа, о которой в Вене пока старались говорить лишь шепотом: нынешний австрийский император так и не оставил потомков по мужской линии.
Когда он умрет — а он относительно скоро умрет, я-то это знаю наверняка, — повод для передела границ будет куда как существенным. Законная наследница, женщина на престоле Габсбургов? Европейские стервятники разорвут Прагматическую санкцию в клочья. Наверное, женщину на троне готовы спокойно видеть только мои русские подданные, как это ни странно звучит. Нам-то в этой альтернативной, да и в той, прошлой реальности не привыкать к императрицам. А вот Европу умоют кровью.
Принц тяжело вздохнул. Он потер переносицу, словно у него внезапно разболелась голова, и посмотрел мне прямо в глаза. В его взгляде больше не было лукавства изощренного дипломата, только усталая решимость старого, изрядно побитого жизнью солдата.
— Я не могу гарантировать вам выступление всей императорской армии, Ваше Величество. Двор в Вене… он полон советников, которые боятся оголить границы, боятся французов, боятся пруссаков, — голос Савойского звучал глухо, без прежнего пафоса, он словно выдавливал из себя каждое слово, признавая слабость своей империи. Но затем он расправил плечи, и в интонациях вновь прорезался металл. — Но я лично соберу армию.
Он подался вперед, опираясь руками о колени.
— У меня под рукой всегда будут хорватские и сербские гайдуки, свирепые граничары, которые ненавидят османов больше, чем дьявола. И если даже император дрогнет и официально откажется помогать полномасштабно, я уговорю его. Я вырву у него это разрешение! Я добьюсь того, чтобы лично возглавить те немногочисленные силы, которые Австрия всё же решится выдвинуть. Вы не останетесь одни в поле, государь. На том я даю вам мое слово, — решительно, хоть и с затаенной горечью, сказал Евгений.
Он не обещал золотых гор. Он обещал то единственное, чем распоряжался безраздельно — свой полководческий гений и свою жизнь. И для меня, в предстоящей партии на южной шахматной доске, это стоило едва ли не больше, чем пара десятков тысяч пугливых австрийских рекрутов.