Я резко оборвал смех и холодно припечатал:
— Это крайне несерьезно, господин французский посол. Ищите другой товар для обмена.
Я так увлекся этой словесной дуэлью, что почти забыл о присутствии в кабинете наследника. Юный великий князь Петр Алексеевич сидел в полутени у окна. Я скосил на него глаза и заметил, с каким недетским интересом, с каким хищным азартам мальчишка следил за всеми перипетиями разговора. Он впитывал всё: эмоциональные всплески, игру взглядов, движение рук — весь этот напряженный спектакль, разгоревшийся сейчас между мной и послом.
Если положа руку на сердце спросить, зачем прямо сейчас здесь находится десятилетний Петр Алексеевич, то ответ будет двояким. Да, чтобы постигать сложную науку управления государством — это одна из главных целей. Но была и другая. Я отчаянно хотел, чтобы мальчик проникся самим духом этой власти.
Он страстно любит псовую охоту. Но почему? Она щекочет нервы, вбрасывает в кровь адреналин, дарит легкое чувство опасности и упоительное превосходство над загнанной дичью. Мне же казалось важным показать ему иное.
Если умело вести дипломатическую игру, особенно с позиции безжалостной силы — когда у тебя на руках козыри (а у меня на Кампредона скопился не то что пуд, а целые сундуки бумаг, перехваченных депеш и доносов!), — то загонять двуногую, облеченную властью дичь куда увлекательнее. И в отличие от лесной забавы, где результат можно лишь попробовать на вкус, съев кусок оленины, призом в нашей кабинетной охоте становятся целые страны, и судьбы миллионов людей.
Я отчаянно надеялся, что этот пьянящий дух большой политики проникнет в кровь мальчишки. Что он заразится этими острыми эмоциями. Только так можно было выковать из наследника русского императора высочайшего класса — искусного игрока, способного загнать в угол даже такую хитрую и опасную дичь, как Кампредон.
— Пётр Алексеевич, как вам это выступление? — неожиданно спросил я вполголоса, пока француз лихорадочно обдумывал свой ответ.
Глаза великого князя горели. Он порывисто вдохнул, не успевая даже сформировать связное предложение — мысли не поспевали за восторгом. Значит, он действительно впечатлен. Те эмоциональные разряды, что бушевали сейчас в кабинете, словно искры от раскаленного металла, коснулись и наследника престола.
— Ваше императорское величество… это так волнительно! — с придыханием, почти шепотом выдал Петруша. — Вы решаете судьбы Европы!
Я лишь скупо улыбнулся и, нарушая строгие рамки дворцового этикета, по-отцовски взъерошил его волосы.
Затем мой взгляд снова скрестился с послом.
— Месье Кампредон, у меня вскоре назначена повторная аудиенция с полномочным представителем Священной Римской империи, принцем Евгением Савойским. Как вы, несомненно, знаете, одним из немногих истинно верных друзей России на континенте.
— Ваше императорское величество… — начал было Кампредон, пытаясь перехватить инициативу.
— Да неужели? А то, что вы меня сейчас именуете императорским величеством — это официальная позиция вашего короля? — я резко подался вперед, грубо перебив француза.
Я снова сбил его с мысли. Это было необходимо: не давать ему ни секунды передышки, чтобы он не успел собраться с эмоциями и начать выдавать гладкие, заученные дипломатические конструкции.
Конечно же, Франция не признавала Россию империей. По сути, нас еще никто толком не признал. Можно было бы встать в горделивую позу и заявить, что нам на это глубоко начхать, ведь, как скажет в моем будущем один из моих потомков-самодержцев: у России есть только два союзника — армия и флот. Но, положа руку на сердце, общественное мнение европейских держав значило критически много во все времена. Если оно тотально враждебно, одной бравадой не спасешься.
Нужно было четко осознавать: Европа этой эпохи — это не просто континент, это центр всего мироздания. О Китае здесь знают лишь понаслышке, он скрыт за тысячами верст степей, и отношения с ним пока не просто неважны — они почти незаметны. А еще и Восток в основном закрыт.
Да, я собирался вдохнуть в Восток жизнь, проложить новые, широкие торговые пути в империю Цин и даже в Индию. Но правила игры сейчас диктовала Европа. То, что скажет Франция, и то, как будут думать о России в Версале, играло колоссальную роль во многих будущих раскладах. В том числе и в том, насколько тяжело нам придется воевать с Османской империей и сколько русской крови прольется на юге.
— Вы начинаете меня раздражать, господин… Кардамон, — я намеренно исковеркал его фамилию, впустив в голос лязгающую нервозность. — Молчите немедленно! Или говорите по существу, или наша аудиенция окончена.