Кампредон побледнел от такого унижения, но стерпел.
— Нет, государь… это моя личная позиция — то, что я называю вас императором, — его голос слегка дрогнул. — Но я клянусь, что донесу ее до своего сюзерена. А что касается направления, где Франция могла бы оказать поддержку… или хотя бы не противостоять интересам государства вашего величества… Я думаю, что это Швеция.
Я откинулся на спинку кресла и издал короткий, хищный смешок.
— Вы это серьезно? Вы отдаете нам Швецию на съедение?
Посол побледнел еще сильнее, его лицо приобрело цвет старого пергамента. Ведь, если вдуматься в смысл его наспех брошенных слов, выходило именно так.
— Нет, ну как же, ваше величество? Вы же жестко ограничены условиями Ништадтского мирного договора и по нему не имеете права…
— Ой, да бросьте, господин посол! Или как к вам теперь правильнее обращаться — господин министр по взаимоотношениям с Россией? — я нарочито театрально всплеснул руками. — А как свято сама Франция поддерживает условия Вестфальского мира? Или, может, вспомним Нантский эдикт, который ваш король разорвал, когда ему стало выгодно? Любой, даже самый священный мир существует ровно до того момента, пока он не становится критически обременителен для одной из сторон. И, уж поверьте моему слову, в скором времени сами шведы вам это наглядно продемонстрируют.
Мне начинала уже изрядно надоедать вся эта затянувшаяся мизансцена. Урок для моего наследника, как мне показалось, прошел вполне себе бодро, познавательно и предельно эмоционально насыщенно. Петруша сидел тише воды, ловя каждый мой жест. Так что аудиенцию пора было закруглять.
— Итак, выходит, что польское направление вы жестко перекрываете. Хотя для меня до сих пор остается абсолютной загадкой, зачем вы женили своего юного короля на дочери беглого преступника, бывшего претендента на польскую корону Станислава Лещинского. Но раз женили, значит, будете активно интриговать против России в Варшаве. Швецию вы мне тоже не отдадите. Иначе вся та многолетняя агентурная работа, которая была направлена на мое одурманивание и обман с вашей стороны, пойдет насмарку.
Я тяжело поднялся, нависнув над столом, состроил по-настоящему яростное лицо и с силой ударил своей массивной дубовой тростью по наборному паркету. Звук выстрелил в стенах кабинета, как пушечный залп.
— Но слушайте меня внимательно! Если я увижу хотя бы одного французского офицера в рядах турецкой армии в грядущей войне! Если я только узнаю, что ваши инженеры готовят их артиллеристов-топчи! Если хоть один транспортный корабль прибудет в Босфор с французским вооружением или порохом… То сразу по окончании этой войны, а может, даже не дожидаясь оного, русская армия встанет лагерем на Рейне! Я сам начну ту грандиозную европейскую войну, к которой сейчас все так тайно готовятся. И я в ней выиграю! Надо будет — я приведу с востока триста тысяч диких степных воинов, которые кровавой рекой растекутся по всем вашим цветущим провинциям. И я не стану воевать по вашим изящным рыцарским законам и принципам, потому что именно вы первыми нарушите данное мне слово!
К концу тирады я практически кричал, сотрясая воздух. Но вдруг, на самом пике ярости, резко замолчал. Возникла звенящая пауза. И я продолжил абсолютно спокойным, даже пугающе дружелюбным тоном:
— Но ведь вы не совершите такой чудовищной глупости? Вы ведь не станете участвовать в войне против России на стороне дряхлеющей Турции? Отдайте нам Османскую империю, не лезьте на Балканы — и тогда мы сможем мирно поговорить с вами о том, где именно остановится сапог русского солдата. Иначе мы будем воевать с вами всегда и везде. На великую радость австрийцам.
Буквально через несколько минут в соседней зале началась настоящая, сочная очная ставка. Жак де Кампредон и только что прибывший принц Евгений Савойский прожигали друг друга ледяными, полными взаимного презрения взглядами. Я же находился чуть в стороне, небрежно опираясь на трость, и, признаться честно, искренне наслаждался подобным зрелищем.
В предстоящей схватке я твердо принимал сторону именно Венского союза. И мало того — я был готов на весьма неожиданный шаг. Я собирался войти на паях в Остендскую торговую компанию, недавно организованную Габсбургами для торговли с Индиями. Компанию, которую имперцы, по всей видимости, катастрофически не тянули по ряду политических причин. А главное — потому, что у Вены напрочь отсутствовал необходимый для таких дел дух отчаянного авантюризма.