Ну, до массового военного применения ракет нам, возможно, еще далеко, систему наведения нужно доводить до ума. Хотя в кое-каком ближайшем сражении мне обязательно нужно будет удивить врага. А если однажды смертельно удивить противника на поле боя, то считай — ты это сражение уже выиграл.
Я сидел и смотрел… никто пока не смел подойти, ну после поздравлений, которые происходили до приема. И кого я первым к себе позову, вот тот и актуален.
— Господарь Кобыличич! — громко произнес я.
Когда мы вместе с моей супругой, получившей сегодня официальный титул Великой княгини, торжественно вошли в сияющий сотнями свечей Тронный зал, первым делом я подозвал к себе именно этого сурового, усатого серба, выделив его из толпы льстецов.
Не так-то легко, как оказалось, было найти среди сербов человека знатного происхождения, который подходил бы для моих целей. На Балканах сейчас всё сложно: местные элиты были либо верными подданными турецкого султана (и не только на словах, но и на деле), либо откровенно выражали интересы австрийских Габсбургов. А вот о русских политических интересах пока в Сербии никто всерьез не заикался.
Я считал, что это категорический непорядок. Геополитический вакуум. Я ведь немного помнил историю своей прошлой жизни. Я лично бывал в тех городах, где когда-то формировалась большая сербская община — знаменитая Славяносербия. Даже в Луганске, в Славянске я бывал, и немного историю этих промышленных городов, которые мне пришлось посещать еще до всем известных трагических событий, я помнил хорошо.
Так вот, паломничество православных сербов и даже части хорватов на эти пустующие русские земли, на Слобожанщину, в той моей реальности носило настолько массовый характер, что балканцы стали играть немалую роль в государстве. В том числе и в доблестной русской армии — один только герой будущей войны с Наполеоном, генерал Милорадович, тому ярчайший пример. И этот процесс переселения нужно было запускать прямо сейчас.
И это масштабное паломничество я планировал искусственно ускорить, начав его как минимум на двадцать лет раньше того срока, что помнил по прошлой жизни. Вот только делать это надлежало куда более осознанно и жестко централизованно.
Я собирался проводить эту операцию через специального чиновника особых поручений, который должен был скрытно, но щедро финансировать и организовывать прибытие сербов на наши пустующие южные рубежи — в плодородное русское Дикое поле. Мне нужно было заселять эти стратегические земли не столько расчетливыми немецкими протестантами или католиками, прибывающими в Россию за длинным рублем, сколько родными по крови, а главное, по религии, православными сербами. Ну, может, в чуть меньшей степени хорватами — хотя они и католики, но воины отменные, для пограничья сгодятся.
Под общее недоумение и нарастающие шепотки расступающихся придворных дюжий серб двинулся к трону. Я знал его досье: этот амбициозный горец на полном серьезе считал, что имел в своих прямых предках легендарного героя битвы на Косовом поле — Милоша Обилича (в старых хрониках — Кобылича), того самого, что пропорол кинжалом живот османскому султану Мураду.
Выглядел посланник весьма колоритно. Длинные, роскошные усы, свисающие вниз на манер запорожских казаков времен гоголевского Тараса Бульбы. Добротная, богатая одежда, сшитая скорее по тяжелому польскому крою с откидными рукавами, чем по изящной европейской моде французского двора.
Проходя мимо сухопарого Евгения Савойского — прославленного полководца и временного посла Священной Римской империи в России — серб вдруг вызывающе, злорадно усмехнулся прямо ему в лицо. Я чуть прищурился. Надо будет обязательно сказать Бестужеву, который напрямую курирует мой «сербский проект», чтобы он крепко урезонил товарища Кобыличича и надел на него строгий ошейник.
Принц Савойский нам сейчас стратегический друг. И лучшего, более влиятельного проводника российских геополитических идей в Европе, да еще в пику англичанам, найти практически невозможно. Ссориться с Веной из-за балканского гонора я не намерен.
— Я искренне рад, что вы нашли возможность лично прибыть в Петербург и разделить со мной великую радость моего венчания! — громогласно, чтобы слышал каждый иностранец в зале, произнес я.
Серб остановился, поклонился — причем подчеркнуто низко, с глубочайшим почтением, чуть ниже, чем это было жестко прописано в дворцовом этикете, — и, не произнеся в ответ ни слова, тут же развернулся и удалился.
Он мгновенно растворился в пестрой толпе приглашенных, а у моих разнаряженных придворных, как и у иностранных гостей столицы, появился роскошный повод для новых политических шепотков.