К моменту, когда колонна генерала Саксонского преодолела положенные семь верст и вышла к точке привала, лагерь уже был разбит. Дымящиеся казаны стояли прямо внутри брезентовых шатров и навесов, отапливая их нутро — пусть и ненадолго. Это был спасительный оазис. Крошечный островок жизни в бескрайней снежной пустыне, где лютый мороз и пронизывающая сырость хоть немного отступали.
И русские солдаты, мужественно перенося нечеловеческие тяготы, уже который день шагая по коварному льду Ботнического залива, порой жили лишь одной слепой надеждой — поскорее добраться до такого вот теплого островка. Добраться, чтобы на краткий миг вытянуть гудящие ноги, перевести дух, а затем, скрипя зубами, превозмогая страх перед черной бездной под ногами и валящую с ног усталость, снова подняться и продолжить свой беспримерный марш на запад.
Еще дней семь…
Стокгольм
В Стокгольме у барона Петра Павловича Шафирова предательски дрожали колени. Опытный дипломат откровенно, до холодной испарины боялся, что прямо здесь и сейчас, в полумраке дворцовых коридоров, найдется фанатик, который подойдет сзади и молча всадит нож под лопатку русскому послу при шведском дворе. И такие угрозы он уже слышал в свой адрес.
«Ну почему, Господи, почему опять я?» — отчаянно билась мысль в голове государственного мужа. И однозначного ответа на этот вопрос он для себя так и не находил.
Шафиров осознавал: он выступает в роли живой приманки, сакральной жертвы, которую Россия сознательно отдавала на растерзание разъяренным шведам. Причем сам же посол, выполняя секретные предписания государя, сделал всё возможное, чтобы это недовольство Стокгольма не иссякало, а лишь разрасталось, как лесной пожар. Нужно было, чтобы липкий страх перед новой войной с Россией не смог задавить те горячие эмоции слепого реваншизма, которые сейчас обильно всходили по всему королевству.
При этом Шафиров не был посвящен во все глубинные тонкости масштабной тайной операции. Операции, направленной не только против шведской короны, но и мастерски манипулирующей умами шведской общественности. По улицам крупных городов щедро разбрасывались подметные листовки, от содержания которых у бюргеров волосы вставали дыбом.
В них на чистейшем шведском утверждалось, будто шведских дипломатов в Московии не просто подвергают унижениям, но ставят на колени и заставляют молиться сатане! А некоторых несчастных и вовсе насильно оскопляют или делают обрезание на манер османов и иудеев.
Какой только дикой, несусветной чуши не выходило из-под печатных станков секретных типографий, замаскированных под филиалы «Санкт-Петербургских ведомостей»! Цель была одна: заставить шведское общество вспыхнуть такой яростью по отношению к России, чтобы война стала неизбежной.
И самое поразительное — этот черный посев дал всходы! В риксдаге, среди депутатов шведского парламента, уже находились крикуны, которые с пеной у рта вопили, что это именно они поднимают народ на справедливую священную войну. Один парламентарий перебивал другого, доказывая, что эти обличительные листовки дескать печатал именно он, и даже приводил какие-то нелепые доказательства своей причастности.
И вот теперь, на пике этого всеобщего национального помешательства, не хватало лишь искры. Прямого, безапелляционного обвинения России в том, что это именно ее агенты подло убили видного государственного деятеля Арвида Горна, дескать…
— Господин Горн собирался жестко ответить Московии за то поругание чести и достоинства шведского короля! Именно поэтому русские и спровоцировали убийство графа! — исступленно кричал с трибуны один из депутатов.
Но казалось, что это кричит не он один. Абсолютное большинство шведского риксдага словно бы слилось в единую разъяренную массу, говорящую одним ненавидящим голосом. Своды зала гудели от негодования.
— У вас нет ни единого доказательства тому, что Российская империя причастна к этому покушению, — холодно парировал Шафиров. — Глупо убивать того, кто останавливал королевство от необдуманных действий.
Внутренне он содрогался, живот сводило спазмом, и посол едва не падал в обморок от липкого страха быть растерзанным толпой прямо здесь, на полированном паркете. Но внешне барон не выдал себя ни единым жестом. Он и бровью не повел. Гордо задрав подбородок и всем своим видом демонстрируя непоколебимое величие стоящей за ним державы, он спокойно, с ледяным презрением отвечал на все яростные нападки шведских парламентариев.