В его голосе не было привычной следовательской уловки. Он говорил медленно, с убийственной ленцой и глубочайшим, искренним безразличием. Кнут Оловссон внезапно осознал, что бесконечно устал. Настолько, что прямо сегодня, как только выйдет из этой зловонной ямы, пойдет к канцлеру и положит на стол прошение об отставке.
И дело было не в трусости или неумении вести сыск. Просто старый полицейский нюх кричал ему: на королевство надвигается нечто монструозное, массовое и кровавое. Зреет заговор такого масштаба, где он, привыкший к тихой полицейской работе, уже явно не справится. Здесь нужны были армейские полки и пушки. Или не заговор? Отвлечение сил? От чего?
Все знали, что война объявлена. Но это же так… вялая текучка, влияющая только на доходы в виде дополнительного налога, который пока что даже не собирали. Так что и возмущений нет. Так что тема войны вроде бы и самая обсуждаемая, но скорее в высших кругах. Массы такой поднять сложно.
Однако, в самом Стокгольме к этому часу осело уже более сорока различных групп. Две трети из них представляли собой, по сути, криминальный сброд — банды головорезов без какой-либо сложной и конкретной задачи. Их скупили оптом лишь для того, чтобы в час «икс» они начали сеять кровавую панику на узких улицах шведской столицы.
Некоторые главари догадывались, кто именно их завербовал, щедро оплатив работу авансом. Они знали: когда город запылает, они придут за второй долей серебра, и им её обязательно выплатят. Шептались, что заказчики — русские. Но это были лишь пьяные догадки на дне кружки с элем. В конце концов, полновесная монета не пахнет ни Россией, ни Францией. Если нашлись господа, готовые платить баснословные деньги лишь за то, чтобы душегубы делали свою привычную грязную работу, но «на выезде», в чужом государстве — почему бы и нет?
Но в городе находились и совсем другие группы…
Диверсионная группа Йоргена прибыла в Стокгольм еще месяц назад. Далеко не молодой уже швед, ставший в новой жизни Юрием Ивановичем Кругловым, был завербован Тайной канцелярией Российской империи много лет назад. Он раньше смотрел за лояльностью шведской общины в Тобольске, а после и в Нижнем Новгороде.
За долгое время, проведенное в России, он обрусел, впитал местный дух, обвенчался в православной церкви и нажил то, чего в разоренной войной Швеции ему никогда бы не видать. В далеком 1706 году он покинул родину в рядах непобедимого войска Карла XII, чтобы в итоге вернуться в страну, которую давно перестал считать своей. Вот только уже агентом страны другой.
Ядром его группы выступали еще двое таких же шведов. Судьбы их разнились, но объединяло одно: они были живым, горьким эхом Северной войны — пленными, которых бросило собственное правительство. Шведская корона даже не попыталась выкупить их у русских. Именно на этой застарелой, гниющей обиде в свое время грамотно сыграли вербовщики. За успех в Стокгольме им пообещали невероятное: личное дворянство, земельные наделы и — о чем говорили полушепотом — солидный капитал под основание мануфактуры средней руки.
Тот же Йорген-Юрий пошел на эту смертельную авантюру не ради собственных амбиций. Он готовился пустить кровь землякам ради своих сыновей, которых немало нажил от русской жены. В Петербурге ему дали крепкое слово: отпрыски не останутся без внимания державы и получат сполна, если их отец совершит подвиг во славу русского государя.
Группа из восьми человек, кутаясь в темные суконные плащи, уже час сидела в засаде, сливаясь с сырыми кирпичными стенами в глухом переулке. Их целью была главная тюрьма Стокгольма. Диспозиция немногочисленной охраны была изучена досконально. План звучал пугающе просто: бесшумно вырезать наружный караул, прорваться за периметр и сбить замки со всех камер. Одной восьмерке удержать тюрьму было не под силу, но этого и не требовалось. Главное — открыть тяжелые ворота и выпустить на улицы разношерстную толпу: от отпетых душегубов до невинно осужденных должников. А дальше обезумевшая людская масса сделает черную работу за них.
— Стой! Кто идет⁈ — разорвал ночную тишину резкий окрик караульного у кованых ворот тюрьмы. Сухо лязгнул замок кремневого мушкета.
— Господин хороший… да не могу я стоять, ноги не держат, — дребезжащим, надтреснутым голосом отозвался Йорген, тяжело шаркая по брусчатке навстречу тусклому свету караульного фонаря. — Вы бы вышли ко мне… У меня золотой есть. Посылочку одному сидельцу передать слезно прошу. Целый золотой плачу, господин стражник!