В этом и заключалась роковая, фатальная ошибка губернатора Стокгольма. Поддавшись панике, он отдал приказ гарнизону оставить окраины и стягиваться к административному ядру города. Да, у изваяния славного короля Густава II Адольфа, на центральном острове, окруженном ледяной водой, можно было бы держать глухую оборону очень долго. Но лишь при условии, что там имелось бы в достатке провианта, пороха, медикаментов, а у защитников теплилась бы твердая надежда на то, что в ближайшие две недели к ним подойдет серьезная деблокирующая армия, способная сбросить русских в море.
А на деле вышло так, что центральный остров оказался настолько плотно забит отступающими солдатами, перепуганными чиновниками и их семьями, что в какой-то момент стало очевидно: если всей этой массе людей захочется просто лечь спать, им банально не хватит места на земле, не говоря уже о крыше над головой. Они сами загнали себя в идеальную мышеловку.
— А ударьте-ка разок из пушки по зданию Риксдага, — немного подумав, приказал Саксонский артиллерийскому офицеру.
Борис Августович начинал откровенно скучать. Гордая столица Швеции практически полностью лежала в руках его экспедиционного корпуса. Оставались лишь разрозненные, затухающие очаги сопротивления, но их окончательное подавление было лишь вопросом времени, притом весьма непродолжительного. Купеческие склады, арсеналы и военные магазины, которые — к немалому удивлению генерала — оказались забиты припасами под самую завязку, были стремительно захвачены караулами. Теперь всё это колоссальное богатство бралось под строгий учет и свозилось в портовую зону, где в огромных кирпичных ангарах и пакгаузах располагался русский штаб.
На этом фоне уверенность уцелевших шведов, запершихся на центральном острове без надежной провизии, казалась нелепой. Отступая, они взорвали единственный каменный мост, наивно надеясь отрезать свой последний оплот от захваченной части Стокгольма.
— Ну прямо как дети малые, — усмехнулся своим мыслям Саксонский, разглядывая в подзорную трубу изувеченные пролеты моста. — Если мы с армией и пушками прошли такое чудовищное расстояние по торосам залива, то разве же нас остановит та узкая полоска замерзшей воды, что отделяет остров от города?
Впрочем, холодный ум полководца тут же начал просчитывать варианты защиты, окажись он сам на месте осажденного гарнизона. Раскаленными ядрами вполне можно было прицельно бить по льду перед наступающими русскими цепями, и тогда штурмовые батальоны неминуемо уйдут под проломленную ледяную корку в черную воду. Сбрасывать со счетов такую отчаянную тактику не стоило.
Размышления прервались очередной депешей. Ее только что доставили с привязного воздушного шара. Огромные тканевые купола менялись в небе один за другим — из-за остывания воздуха больше сорока минут ни один аэростат полноценно висеть над городом не мог. Зато это невероятное новшество, внедренное лично государем, настолько понравилось Саксонскому, что теперь он вообще не представлял, как можно воевать вслепую.
С высоты птичьего полета идеально корректировался огонь батарей. Тем более теперь, когда новые пушки с конусной каморой били значительно дальше обычных. А уж когда в войска массово поступят экспериментальные нарезные орудия, способные забрасывать снаряды за горизонт… Тут никакой подзорной трубой с земли не поможешь — без корректировщика в подвесной гондоле ядра полетят в белый свет как в копейку.
Да и в целом, виды с небес открывались, должно быть, просто захватывающие. Саксонский вдруг поймал себя на мысли, что когда вернется с триумфом в Россию, когда обнимет своего первенца — а Лиза, его супруга, вот-вот должна была разрешиться от бремени, — он обязательно поведет свою молодую, огненную и страсть какую красивую жену в поле. Посадит в плетеную корзину аэростата и покажет ей, как птицы смотрят на людей. Раньше, до встречи с ней, этот жесткий кавалерийский командир таким сентиментальным романтиком сроду не был.
— Ваше превосходительство, к вам пришли-с, — усмехаясь в густые, прокуренные чернявые усы, басовито доложил Степан.
Тот самый Степан, ставший для Бориса Августовича одновременно и бессменным телохранителем, и порученцем для особых дел. И даже — в чем Саксонский не признался бы ни одной живой душе, искренне считая это страшной тайной — его личным учителем подлой уличной драки.