Только Вика, сидевшая чуть поодаль, нарушила молчание. Её голос, обычно мелодичный и легкомысленный, прозвучал резко и деловито:
— Мариш, а сходишь со мной? В дамскую. Мне помочь кое с чем нужно.
Это был очевидный, благородный способ вытащить её из ситуации, дать всем остыть.
Марина, оправившись, бросила на меня взгляд, полный ярости и оскорблённой гордости.
— Иди одна, — цыкнула она, не глядя на Вику. — Я тут останусь.
— Марин! — Вика произнесла её имя уже не как просьбу, а как приказ. Тихий, но не допускающий возражений. Она кивнула в сторону двери. Её взгляд говорил: «Не позорь себя и стаю дальше».
Марина замерла. Её челюсти сжались. Она посмотрела на меня — я уже отвернулся, наливая в стакан свежего коньяка, всем видом показывая, что инцидент исчерпан. Потом на Кирилла, который смотрел куда-то в сторону танцпола, демонстративно не вмешиваясь, но его молчание было красноречивее крика. С громким, обиженным прицокиванием языка она резко поднялась, поправила своё обтягивающее платье и, высоко задрав подбородок, пошла за Викой, хлопнув дверью ложи чуть сильнее, чем необходимо.
Тягостная пауза повисла ненадолго. Первым нарушил её Иван. Он откашлялся и нахмурился, глядя на меня не с упрёком, а скорее с лёгким недоумением.
— Не слишком ли грубо, Ник? — спросил он. — Всё-таки девушка… и из стаи. Могла и просто посочувствовать искренне.
Я отпил из стакана, чувствуя, как алкоголь жжёт, но не приносит облегчения.
— Пусть знает своё место, — буркнул я, отмахиваясь. — Сочувствие у неё кончается там, где начинаются её собственные аппетиты. Мне это не нужно.
Иван вздохнул и покачал головой. Он был больше человеком, чем волком в душе, всегда стремился к дипломатии, к сглаживанию углов.
— Если честно, — сказал он тихо, чтобы не слышали другие, — ты сейчас похож на человека, которого здесь, в этой комнате, вряд ли кто-то по-настоящему поймёт. — Он жестом обвёл нашу компанию: Кирилла, погружённого в свои альфовские думы, Алекса, снова уткнувшегося в телефон, остальных, постепенно возвращающихся к прерванным беседам. — Все тут со своими заботами. Может, тебе и правда стоило поговорить с ней? Нормально, без этих… встрясок.
Я попытался улыбнуться в ответ, но чувствовал, как губы растягиваются в натянутую, безжизненную гримасу. Он был прав, и от этой правоты становилось ещё горче. В голове снова, по накатанной колее, поползли мысли о Завьялове. О дочери. О том, как тонка грань между помощью и манипуляцией, и как я, только что грубо отшивший одну манипуляторшу, сам готов ввязаться в другую, куда более масштабную игру. Почему-то поведение Марины, её наглая, прямая претензия на моё внимание, резко контрастировала с тем, что мне было по-настоящему нужно в этот момент. Мне нужно было не это. Мне нужно было… тишину. Ясность. Или наоборот — полное, всепоглощающее забытье, которое не мог дать ни коньяк, ни этот шумный зал. Я не мог позволить себе отвлекаться на её игры, потому что внутри назревало что-то большее, какое-то глухое, неосознанное беспокойство, которому я ещё не мог дать имени.
— У каждого свои методы, Ванек, — бросил я, и в собственном голосе услышал ту самую неуверенность, которую пытался скрыть. — Кому-то — разговоры. А кому-то нужно сразу обозначить границы.
— Да отстань ты от него со своими разговорами, — неожиданно вступил Кирилл. Он оторвал взгляд от танцпола и усмехнулся, но в его улыбке не было веселья. Была усталая мудрость и понимание. — Сам видишь — человек на взводе. Марина давно переходит черту. Таких, если мягко не понимают, надо отшивать сразу и жёстко, пока на шею не сели и когти не вцепились. Правильно, Ник.
Он поднялся, разминая плечи. Его движения были плавными, но полными скрытой силы.
— Пойдём, — кивнул он мне. — Пройдёмся. Поговорить надо.
Я посмотрел на него с удивлением. О чём ещё? Дела стаи? Проблемы с границами? Но в его взгляде не было привычной деловой сосредоточенности. Было что-то другое. Я молча встал и последовал за ним.
Мы вышли из ложи, и шум зала обрушился на нас с новой силой. Кирилл не пошёл к бару или в кабинет. Он просто остановился у перил, огораживающих наш подиум, и облокотился на них, глядя на мельтешащую внизу толпу.
— О чём поговорить-то хотел? — спросил я, вставая рядом. Музыка была такой громкой, что приходилось говорить почти на ухо.
Кирилл повернул ко мне голову, и в его глазах, обычно таких пронзительных и жёстких, вдруг мелькнуло что-то похожее на братское, усталое понимание. Он не ответил на вопрос. Вместо этого он довольно, по-волчьи оскалился, обнажив ровные зубы.