Рассвет застал меня в той же позе — измученную, с красными от бессонницы глазами, но с острой, хрустальной ясностью в голове. Страх постепенно переплавлялся в ярость. Ярость на него, на эту ситуацию, на свою глупую доверчивость. Но под слоем этой ярости, глубоко-глубоко, оставался холодный, липкий осадок ужаса. И смутное, невыносимое знание, что наша встреча не была случайной. Что что-то во всём этом было неправильным, противоестественным. И что это ещё не конец.
Глава 6
Никита
От моей пары, от этого хрупкого, божественного существа в моих руках, меня отвлек резкий, диссонирующий звук. Вернее, даже не звук — это был всплеск чужой, агрессивной энергии, ворвавшийся в наше изолированное пространство, как нож, разрезающий ткань сна. Сначала я попытался игнорировать его, прижимая её к себе ещё сильнее, стараясь сохранить хрупкий пузырь, в котором существовали только мы двое. Но это было невозможно. Волк во мне, всецело поглощённый самкой, тем не менее оставался стражем, и его уши, настроенные на частоту стаи, уловили опасность раньше, чем мой сознательный разум.
Повернув голову, я с удивлением, быстро перешедшим в холодную ярость, заметил небольшую, но яростную драку. Она бушевала в десяти метрах от нас, у одного из выходов в подсобные помещения. Двое молодых волков — один из нашей стаи, Витька, и кто-то из соседней, «Серебряных Когтей», — уже не просто выясняли отношения на словах. Они катались по полу, обмениваясь глухими ударами, рыча и скаля зубы. Вокруг образовался круг зевак, но никто не решался вмешаться — чужак был явно не в себе, а Витька уже начал терять человеческий облик, его когти удлинились, в глазах вспыхнуло золотистое свечение. Ещё минута — и на глазах у сотен людей произойдёт непоправимое. Запах крови, ярости и страха начал перебивать даже её божественный аромат.
Оставить это без внимания было смерти подобно. Не только потому, что альфа потом содрал бы с меня шкуру за публичный скандал, но и потому, что инстинкт беты, отвечающего за порядок на своей территории, за безопасность своих, сработал автоматически. Он заглушил даже более древний инстинкт обладания парой. На миг. Но этот миг оказался роковым.
Из моей груди вырвалось низкое, предупреждающее рычание — нечеловеческое, полное раздражения и злобы от необходимости оторваться от неё. Я разжал объятия, но не отпустил её сразу. Мои руки, будто против их воли, задвинули её за мою спину, поставив между мной и угрозой, создав живой щит из собственного тела. Я повернулся к ней, и в её глазах, таких больших и растерянных, я увидел отражение своего собственного оскала. Нужно было успокоить, объяснить.
— Подожди минуту, я сейчас, — прошептал я, и мой голос звучал хрипло от сдерживаемой ярости. Я наклонился и коснулся её губ своими. Поцелуй был коротким, но в него я вложил всё — обещание, нежность, предупреждение не двигаться с места. Это было клеймо, печать, временная метка. — Я сейчас.
Я повернулся и шагнул в сторону драки. Каждый шаг давался с невероятным усилием воли, будто я отрывал от себя часть плоти. Моё тело, моя душа, моё животное начало кричали, требуя вернуться, схватить её и бежать, забыв обо всём на свете. Но долг, проклятый долг беты, вцепился железной хваткой и тащил вперёд.
Я влетел в эпицентр потасовки, как ледокол в лёд. Хватило одного хвата за шкирки обоих — железной хватки, в которой сконцентрировалась вся моя ярость и фрустрация, — чтобы разорвать их. Моё рычание, на этот раз полное беспрекословной власти беты, заставило их мгновенно обмякнуть и отползти друг от друга, прижимая уши и опуская взгляд.
— На выход! Немедленно! Оба! — прошипел я так тихо, что услышали только они, но сила, стоящая за словами, была такой, что оба вздрогнули. — Отчитаетесь завтра. Сейчас — исчезнуть.
Они исчезли, растворяясь в толпе. Я даже не стал смотреть им вслед. Я развернулся на каблуках, сердце уже бешено колотилось в предвкушении — сейчас, сейчас я вернусь к ней, возьму её, и на этот раз ничто в этом мире не заставит меня отпустить…
Пустота. Барный стул, на котором она сидела, был пуст. На стойке стоял её полупустой бокал с розовым коктейлем. Рядом — никого.