— Ну, так объясни, чего ты такой весь на нервах? — Кирилл откинулся в кресле, его взгляд стал внимательнее, аналитичнее. Альфа вышел из своего ступора, заинтересованный моей нетипичной истерикой.
Я остановился посреди комнаты, сжал кулаки. Сказать это вслух означало признать, признать перед собой и перед ним, что игра в вечного холостяка закончена.
— Она моя пара.
В кабинете повисла тишина, такая густая, что в ней можно было резать ножом нашу прежнюю, легкомысленную реальность. Кирилл не шевелился, лишь его янтарные искры в глазах вспыхнули ярче, а потом медленно погасли, сменившись чистым, ледяным изумлением. Да, для всего нашего мира — и для офиса, и для нашей стаи — я был эталонным бабником и повеcой, солнечным и беззаботным Никитой, который меняет девушек чаще, носки. Но мало кто замечал, как порой эта маска начинает натирать, как надоедает эта бесконечная игра. Даже оборотень, каким бы вольным он себя ни мнил, в глубине души мечтает найти ту самую, единственную, чей запах будет домом, а присутствие — тихой гаванью. И вот эта гавань дала мне по лицу.
— И что ты намерен делать дальше? — спросил Кирилл, без тени насмешки. Его голос был деловым, каким он бывал при разборе сложного контракта.
— Не знаю, — выдохнул я, чувствуя, как вся энергия разом покидает меня. Я снова опустился на диван, будто опустошенная свеча, от которой остался только мягкий, оплывший воск. — Она вчера сбежала от меня. Просто растворилась в толпе, как призрак. Но далеко не убежит! — Внезапный прилив решимости заставил меня хищно оскалиться. — Я уже начал свои поиски. Охранники клуба кое-что помнят, таксисты… Даже телефон ее раздобыл. — Я посмотрел на друга с внезапно вспыхнувшей надеждой, забыв на секунду о его состоянии. — Ну, а у тебя что стряслось, что ты с утра на всех кидаешься, как будто весь мир лично тебя обидел?
Кирилл отвел взгляд, снова уставившись в окно, за которым лежал бесчувственный к нашим драмам город.
— Да сам не знаю, — пробормотал он, и в его голосе впервые зазвучала усталая растерянность. — Наверное, полнолуние близко. Зверь… беспокойный. Будто что-то щелкает внутри, на самой грани слуха. Или не щелкает, а скребется. Взять верх пытается не просто так, а будто… будто на что-то реагирует.
— Странно… Никогда тебя таким не видел, — тихо сказал я.
— Да я и сам себя так никогда не чувствовал, — признался он, сжимая переносицу пальцами. Потом вздохнул, и с этим вздохом альфа как будто натянул на себя свой привычный, командный панцирь. — Ну да ладно. Давай за работу. Дела не ждут, а время, как назло, уходит быстрее обычного.
Работы и правда было немало. Текущие проекты, отчеты по патрулированию секторов, финансовые сводки от Наташи — наш «бизнес» имел множество вполне легальных и не очень граней. И, как ни странно, эта рутина помогла. Монотонное заполнение таблиц, анализ данных, звонки — все это создавало белый шум, в котором тонули навязчивые мысли о вчерашнем вечере, о ее взгляде, о том, как в один миг все мои легкомысленные планы на интрижку взорвались, оставив после себя тревожное, но неотвязное чувство судьбы.
Первые два часа пролетели как один миг. Я уткнулся в экран, пытаясь сосредоточиться на цифрах и графиках. Кирилл был не в духе и требовал результатов, его краткие реплики были резки, как удары хлыста. Но даже погрузившись в работу, я чувствовал на себе тяжесть его взгляда. Он наблюдал. Не только за работой, но и за мной. А я, в свою очередь, ловил краем глаза, как он иногда замолкал на полуслове, застывая, будто прислушиваясь к чему-то далекому, и его пальцы судорожно сжимали край стола.
— Ладно, можешь закончить эту папку и валить, — внезапно произнес он, уже ближе к обеду. — Все равно толку от тебя сегодня, как от козла молока. Но, — он приостановился, его взгляд, задумчивый и отстраненный, снова уперся в экран, будто там была не таблица, а некая важная головоломка, — мне кажется, ты не сможешь себя успокоить, пока не разберешься со своими… чувствами.
Я вновь тяжело вздохнул, откидываясь на спинку кресла. Оно жалобно скрипнуло. Кирилл, как всегда, бил в самую точку. Он мог быть прав, но как объяснить это самому себе? Моя жизнь последних лет была четким, простым рисунком: вечеринки, легкие интрижки, забавы, чувство превосходства и свободы. А теперь кто-то взял и разлил по этому рисунку черную тушь, смазав все контуры. Пришло время задуматься о вещах серьезных, и от этой серьезности у меня сводило желудок.