Всё это выглядело слишком… постановочно. Яркая, карикатурная «соперница», появляющаяся из ниоткуда, чтобы оскорбить скромную трудягу. А потом — рыцарь, прогоняющий её. Как в плохой мелодраме.
— Не стоит извиняться, — ответила я, отводя взгляд к упаковкам со стеклом. — Это ваши личные дела. Они не касаются проекта. Если, конечно, её мнение не станет для вас приоритетным в вопросах дизайна.
— Нет, — коротко бросил он. — Приоритет — твой проект. Только он.
В его словах была какая-то странная, почти звериная серьёзность. Но я уже не верила в искренность. Я видела в этом лишь очередной ход. Возможно, он и сам подстроил её появление, чтобы потом «спасти» меня и вызвать чувство… чего? Благодарности? Доверия?
Чёрт с ним. С ним и с его кукольным театром.
— Тогда, если вы позволите, я продолжу контролировать разгрузку, — сказала я, поворачиваясь к рабочим. — Эти стеклопакеты требуют особого обращения.
Я ушла, чувствуя его взгляд у себя в спине. Но на этот раз моя спина была не просто прямая. Она была онемевшей от нового, неприятного осознания.
Война усложнилась. Появился новый фронт. И этот фронт был мутным, грязным и пахнул дешёвыми духами и старыми интригами. Астахов был в центре этого. И чем больше я видела его мир — мир влияния, денег, запутанных связей и таких вот женщин, — тем сильнее хотелось вырваться.
Но я не могла. Я была привязана к этому месту, к этому дому, к нему — цепями из контракта, профессиональной гордости и того чёртова, необъяснимого притяжения, которое, казалось, только крепчало от всей этой грязи.
Я взяла в руки планшет, мои пальцы сжали его так сильно, что экран затрещал. Нет. Я не буду частью его спектакля. Ни в качестве жертвы, ни в качестве приза.
Пусть дерутся между собой. А я буду строить дом. И по кирпичику возводить стену между собой и этим безумием.
Глава 21
Никита
Небо сгустилось задолго до обеда, превратившись из осенне-прозрачного в свинцово-тяжёлое. Воздух стал влажным и неподвижным, пахнущим грозой и промокшей землёй. Волк внутри забеспокоился, чуя перемену, и я уже собирался предложить ей закончить обмеры пораньше, когда прогремел первый, сухой раскат.
Дождь обрушился не сразу. Сначала пришёл ветер — порывистый, злой, срывающий с деревьев последние листья и гоняющий по стройплощадке мусор и пыль. Потом хлынула вода. Не дождь, а настоящая стена. Видимость упала до нуля, застучало по крыше бытовки, а потом — тревожный, нарастающий гул со стороны дороги.
Через пятнадцать минут прораб, промокший до нитки, вломился внутрь:
— Никита Александрович! Подъездную размыло! Грунт поплыл, машину утянуло в кювет! Вызвали эвакуатор, но они в такую погоду… Час, не меньше. А то и два.
Я кивнул, отпустив его. В бытовке было тесно, пахло мокрой одеждой, кофе и мужским потом. Она стояла у крошечного окна, наблюдая, как потоки воды превращают наш холм в грязевой остров. Её спина была напряжена. Не от страха — от раздражения. Ещё одна помеха в её безупречно спланированной войне на истощение.
— Похоже, мы застряли, — сказал я, подходя.
Она обернулась, её лицо в тусклом свете лампы было бледным и закрытым.
— Мне нужно быть в городе к шести. У меня встреча…
— Сегодня никаких встреч, — мягко перебил я. — Даже если эвакуатор приедет быстро, дорогу нужно будет отсыпать и утрамбовать. Это дело на всю ночь.
Она сжала губы, но спорить было бессмысленно. Стихия была сильнее её воли и моих денег.
Бытовка быстро наполнилась рабочими, запах стал невыносимым. Я видел, как она морщится, стараясь дышать ртом.
— Пойдёмте, — сказал я, не спрашивая, и взял со стола два строительных фонаря.
— Куда?
— В дом. Там хотя бы просторно и нет… этого.
Она колебалась, окидывая взглядом тёплую, но душную каморку и холодную, тёмную громаду недостроя.
— Там нет ни окон, ни отопления.
— Зато есть крыша и стены. И тишина.
Она, скрепя сердце, кивнула. Я накинул на себя непромокаемый плащ, протянул ей второй. Мы выбежали под ливень и, спотыкаясь о размокшие доски и лужи, добрались до бетонного коробка будущего дома.
Внутри было, как она и говорила, холодно, сыро и пусто. Эхо гулко отдавалось от голых стен, запах бетона и свежей древесины смешивался с запахом дождя, врывавшегося в дверные и оконные проёмы, затянутые плёнкой. Но было просторно. И, что важнее, — только мы двое.
Я поставил фонари на импровизированный стол из паллет — один направил в потолок, рассеивая свет, другой оставил у ног, создавая островок теплого жёлтого света в серой мгле. Шум дождя на крыше был оглушительным, но он же создавал странное, интимное ощущение уединения.