Она внимательно слушала, её взгляд стал аналитическим.
— Бизнес-партнёры?
— Что-то вроде того. Но глубже. Мы связаны не только контрактами.
Она кивнула, как будто что-то для себя решив.
— Значит, вы не одиноки. Вам проще.
— Одиночество — это не про отсутствие людей вокруг, — сказал я, глядя прямо на неё. — Это про отсутствие того, кто понимает. Кто чувствует то же, что и ты.
Она замерла. Наши взгляды встретились в полутьме, и на этот раз она не отвела глаз сразу. Она смотрела, будто пытаясь разглядеть что-то в моих словах, в моём лице, что-то помимо клиента, маньяка, богача.
И в этот миг расстояние между нашими ящиками перестало быть метражом. Оно стало чем-то эфемерным, почти исчезнувшим. Мы были просто два человека, застигнутые непогодой в пустом доме, с обнажёнными, неприкрытыми профессиональными масками душами.
Внезапно она содрогнулась от холода и потянула плащ плотнее.
— Боюсь, мы тут замёрзнем, если будем философствовать, — сказала она, и её голос снова приобрёл лёгкую, защитную резкость. Но она уже не была той ледяной статуей.
— Согласен, — я поднялся. — Дам знак прорабу, чтобы приготовил хоть какой-то чай в бытовке.
Я протянул ей руку, чтобы помочь подняться. Она посмотрела на мою ладонь, колеблясь долю секунды, потом, избегая прикосновения, поднялась сама.
Но когда мы шли обратно под дождь, уже не бежали, а просто шли, плечом к плечу, уворачиваясь от потоков воды, та самая опасная близость, возникшая в пустом доме, не исчезла. Она повисла между нами, как влажный, тяжёлый воздух перед грозой. Тихая, тревожная и неотвратимая.
Глава 22
Настя
Утро после потопа встретило меня неестественно ярким, вымытым солнцем и чувством, похожим на похмелье. Но болела не голова. Болело что-то внутри, смутное и неприятное, как стыд за сказанное лишнее.
Я просидела весь вечер и половину ночи за компьютером, не в силах заснуть. Картинки всплывали перед глазами с навязчивой чёткостью: пустой бетонный короб, рёв дождя, жёлтый круг света от фонаря на полу. И его лицо в этом свете. Не самодовольное, не хищное. Внимательное. Серьёзное.
И мои собственные слова, вырвавшиеся наружу, будто кто-то другой их говорил. «Семьи у меня нет». Зачем я это сказала? Чтобы вызвать жалость? Нет, никогда. Но, может, чтобы… объяснить? Объяснить ему, себе, почему я такая? Колючая, недоверчивая, воинственная?
А его ответ: «Вы построили себя сами. Это достойно уважения». В его голосе не было ни фальши, ни снисхождения. Было признание. Как будто он увидел не жалкую сироту, а… ровню. Воина, вышедшего из других битв.
Это было опаснее любой его ухмылки или подстроенной сцены с той Мариной. Потому что это било точно в цель, в ту самую сокровенную часть меня, которая всю жизнь жаждала не жалости, а именно этого — уважения за свою стойкость.
И от этого внутри всё перевернулось. Ярость, которой я так долго кормилась, стала какой-то вязкой, неудобной. Как будто я пыталась размахивать тяжёлым мечом, а он вдруг превратился в тряпку.
Это чувство было невыносимым. Нужно было вернуть контроль. Немедленно.
Поэтому, едва занявшись рассвет, я с лихорадочной энергией набросилась на работу. Если вчера мы говорили «как люди», то сегодня я напомню ему, кто я здесь на самом деле. Не собеседник, застигнутый непогодой. А специалист. Строгий, требовательный, неумолимый.
Я открыла все чертежи, все спецификации. И начала усложнять. Если раньше мои требования были жёсткими, то теперь они стали титаническими. Я писала техзадание. Не на десять, не на двадцать — на пятьдесят страниц. Я дробила каждый процесс на микроскопические этапы, каждый из которых требовал отдельного согласования, подписи, акта. Я выискивала в международных стандартах строительства самые экзотические, самые трудновыполнимые нормы и вписывала их как обязательные. Требовала проведения дополнительных, абсолютно избыточных экспертиз: от радиологического фона грунта до акустического моделирования распространения звука от падающих капель дождя по будущей крыше.
Каждое предложение было выверено, каждый термин — точен. Это был шедевр бюрократического садизма и профессионального педантизма. Читать это должно было быть пыткой. Согласовывать — кошмаром. Выполнять — невозможным.
Я печатала с такой силой, что клавиши клавиатуры трещали. Вот, получай. Вот тебе за твоё «понимание». Вот тебе за то, что заставил меня раскрыться. На, подавись своими правилами.