По его лицу пробежала тень. Не удивления, а скорее, раздражённой досады, как от назойливого насекомого.
— Что она сказала?
— Всё, что вы, наверное, и ожидали. Что вы — животные. Грязные, жестокие. Что я для вас — вещь, собственность. Что ты будешь использовать меня по инстинкту, а я буду томиться в золотой клетке, пока ты живёшь своей настоящей, звериной жизнью.
Он медленно поднялся. Он был выше меня даже с высоты ступенек. Но я не почувствовала угрозы. Я чувствовала его напряжение, его готовность к удару. Но не на меня. На того, кто причинил мне боль.
— И? — спросил он тихо. — Ты поверила?
Я посмотрела ему прямо в глаза. В эти странные, слишком светлые глаза, которые могли становиться щелями хищника.
— Нет, — ответила я так же тихо. — Не поверила.
Он замер, будто не расслышал.
— Она пыталась меня сломать, — продолжила я. — Унизить. Обесценить всё, что между нами было. И знаешь, что она сделала? Она заставила меня понять одну простую вещь.
Я сделала шаг вперёд, поднявшись на первую ступеньку, сокращая дистанцию.
— Это моя история. Моя боль. Моё замешательство. И мой… мужчина. Какой бы он ни был. — Голос дрогнул, но я не отвела взгляда. — И никто, слышишь, никто не имеет права приходить и гадить в неё своими дешёвыми интерпретациями. Никто не имеет права называть это грязью, если я сама ещё не решила, что это.
Он смотрел на меня, и в его глазах начало просыпаться что-то живое. Осторожная, невероятная надежда.
— Ты пришла… чтобы сказать мне это?
— Я пришла, чтобы поставить точку, — сказала я. — Ты рассказал мне свою правду. А теперь послушай мою.
Я глубоко вдохнула, собираясь с мыслями.
— Я не согласна быть вещью. И не согласна быть просто «парой» по инстинкту. Если в этом что-то есть… если во мне есть что-то, что откликается на тебя, то это будет на моих условиях. Как человек. Не как зверь. Понял?
Он кивнул, не отрывая глаз.
— Я не прошу романтики и конфет. Я требую уважения. К моему выбору. К моим границам. К моей человечности. И если твой зверь с этим не согласен… тогда нам не по пути. И пусть он ищет себе другую пару, которая согласна на роль трофея.
Я выдохнула. Сказала. Выложила всё, что копилось и бурлило внутри с момента её визита.
Он спустился со ступенек, оказавшись со мной на одном уровне. Так близко, что я чувствовала исходящее от него тепло.
— А что насчёт твоего страха? — спросил он. — Ты же боишься. И правильно делаешь.
— Я боюсь, — призналась я. — Но я устала бояться больше, чем хочу… понять.
Мы стояли друг напротив друга в холодных лесных сумерках. Между нами висели его страшная тайна, мои условия и та самая незримая, могучая нить, что тянула нас друг к другу вопреки всему.
— И что теперь? — наконец спросил он.
— А теперь, — сказала я, поднимая подбородок, — ты начинаешь заново. С нуля. Без манипуляций, без контрактов-ловушек. Ты должен отбить меня у всех. Включая мой собственный страх. И твою бывшую. И твоего внутреннего зверя. Докажи, что ты больше, чем твой инстинкт. Докажи, что ты можешь быть тем человеком, рядом с которым… рядом с которым можно быть человеком. А не добычей.
Я повернулась и пошла к своей машине. Оставила его там, на крыльце, с моим ультиматумом и с надеждой, которая, наконец, зажглась в его глазах ярким, опасным, живым огнём.
Игра изменилась. Теперь правила диктовала я.
Глава 31
Никита
Её слова висели в морозном воздухе, звонкие и острые, как сосульки, разбивающиеся о камень. Каждое — удар. Каждое — освобождение.
«Моя история. Мой мужчина».
«Не согласна быть вещью».
«Докажи, что ты больше, чем твой зверь».
Она стояла передо мной, хрупкая и невероятно сильная, в простой куртке, с разгорячённым от холода и ярости лицом. Она не плакала. Не умоляла. Она предъявляла условия. И в этих условиях не было места моей природе, моей силе, моему проклятию. В них было место только мне. Человеку.
Волк внутри взвыл от протеста. Он не понимал этих сложностей. Па́ра здесь. Нужно взять, пометить, унести в логово. Зачем слова? Зачем условия? Он рычал, требуя действия, требуя подчинить, прижать, заставить замолчать этот дерзкий, прекрасный человеческий рот поцелуем или укусом.
Но человек во мне… человек слушал. И впервые за многие недели одержимости, боли и борьбы, в нём проснулось нечто чистое. Не инстинкт обладания. Уважение. Восхищение. И… стыд.
Стыд за то, что она была права. Я вёл себя как зверь. Я загнал её в угол контрактом, как охотник загоняет дичь в сети. Я пугал её своей силой и странностями. Я манипулировал, даже когда думал, что забочусь. Я пытался купить её расположение кофе и сменой ламп, не понимая, что ей нужно не это. Ей нужен был выбор. А я всё это время предлагал лишь разные варианты клетки.