— А почему здесь такое пекло? — поинтересовалась Клауди.
— Дыхание дракона плавит золото, от него и жар, — откликнулся тот. — В самом логове Проглота прохладнее.
— И то хлеб, — вздохнула девушка и торжественно добавила: — Благодарим вас, уважаемый Пилп!
— Да приведет вас тропа Роина к победе, — повторил проводник слова, которые юные путешественники впервые услышали от Старейшины Цеха Оружейников, а потом, наверное, от каждого второго гнома великого города Узбора.
В ответ Пилп поклонился и быстро исчез в жерле тоннеля. Юные путешественники опять остались один на один с неведомой судьбой. Проводив взглядом гнома, они стали спускаться по узким ступеням, вырубленным в скалистой стене. Дело это оказалось нелегким. Накатывающий волнами зной опалял незащищенную кожу. Камень под ногами был то шершавым, то гладким, как стекло. Путникам пришлось обвязаться веревкой на случай, если один из них сорвется, чтобы другой мог удержать его. Правда, Клаус не был уверен, что девушка в случае чего сумеет совладать с его тушей, поэтому старался ступать осторожно, но верно. Спуск получился изнурительно долгим и вымотал путешественников больше, чем весь предыдущий путь по тоннелям.
По мере погружения в пышущую жаром бездну ни юноше, ни девушке некогда было оглядываться. Вниз они старались не смотреть, понимая, что пропасть имеет свойство притягивать. Поэтому о том, что там творится, путники не имели ни малейшего представления. И только когда ступенчатая тропинка стала пологой и заметно расширилась, у Клауса и Клауди появилась возможность отдохнуть и осмотреться. Красноватый свет пополам с дымом мешал увидеть подробности, но они разглядели обширное холмистое пространство, осиянное золотым блеском, среди которого покоилось темное, длинное и прихотливо изогнутое тело. Сами золотистые холмы огибал блестящий, словно ртуть, поток, подернутый муаровыми разводами.
От потока исходил тот самый жар, который наполнял подземный зал, проникая даже в тоннели между пещерами, но, как ни странно, воздух над ним не был настолько горячим, чтобы испепелять все живое. Во всяком случае, юным путешественникам смерть от огня здесь явно не угрожала. Чего не скажешь о драконе, чей силуэт темнел на фоне груд бесчисленных сокровищ. Может, Проглот и одряхлел, но хватило бы и ничтожной доли его былой силы, чтобы оставить от дерзких пришельцев пару влажных, быстро подсыхающих пятнышек. Даже во сне древний змей был настолько могуч, что от непроизвольных движений его исполинского тулова с вершин драгоценных холмов то и дело срывались золотые лавины и сапфиро-рубино-агато-изумрудные камнепады.
— По-моему, мы сделали большую глупость, согласившись убить эту гадину, — пробормотал Клаус. — Пока я буду рубить ему голову, он нас по стенке размажет…
— Мы дали слово! — отрезала Клауди.
— Да я разве спорю?
— Надо придумать, как переправиться через эту речку.
— М-да, вброд ее не перейдешь.
— Тогда сооруди мост.
— Точно! — обрадовался дровосек. — Навалю камней. Жидкое золото их не расплавит.
— Хорошая мысль, — одобрила девушка. — Действуй.
И Клаус принялся стаскивать отовсюду камни и сбрасывать в поток драгоценной лавы. Делом это оказалось непростым. Расплавленное золото скапливалось у неказистой плотины и прорывало ее, унося те камни, что были полегче, и обтекая тяжелые. Наконец юноше удалось на короткое время перекрыть поток, и они с Клауди перебрались на другой его берег. Теперь перед ними высились холмы из золота, серебра и драгоценных камней. А также хвост дракона, свисающий с груды монет. Стараясь не слишком шуметь, юные путешественники принялись обходить лежбище Проглота стороной. Они словно шли вдоль горного хребта, который состоял из костей и мышц, обтянутых отливающей металлом шкурой. И хребет этот мерно вздымался и опадал в такт дыханию исполинского змея.
Вблизи стало заметно, что дракон действительно дряхл. Огромные чешуйки его брони, каждая с большое блюдо, походили на потускневшие зеркала. В некоторых местах они отслоились и неряшливо торчали в разные стороны. Громадные перепончатые крылья кожаными простынями, натянутыми на кривые жерди, были беспомощно распластаны на сверкающих кучах ожерелий, перстней, медальонов и царских венцов. Когти на лапах выглядели не острее коровьих рогов, а некогда гибкая и грациозная шея обвисла морщинистыми складками. Что бы там ни говорили о Проглоте в гномьем городе, но ни ненависти, ни страха он не вызывал. Только жалость. Странно было представить, что придется рубить топором по этой старческой шее. Во всяком случае, в этом не было никакого геройства. Клаус переглянулся со своей спутницей и увидел в ее глазах те же чувства.